услышал лишь глухие удары собственного сердца. Слышал он их где-то в горле: равномерное, здоровое биение живого сердца.
А там, внизу, у костра, говорил Лацо:
— Что до пугачей, то я за Хацара голову дам на отсечение. Но на всякий случай запомните все: никогда никакого оружия не было. И ты, Учитель, просто порисоваться хотел, когда про оружие-то говорил. — Лацо всем телом повернулся к Учителю. — Просто похвастал перед Мартином, мы все подтвердим, что ты хвастун. Они теперь ничего не найдут, а без доказательств у них — осечка…
Ондрей долго готовился, прежде чем выпалить:
— Но Учитель не хвастун!
— Знаешь что, дед? Ты помалкивай, рот на замок! — вскинулся Лацо. — Если они прикатят, скажешь: меня не спрашивайте, я уж одной ногой в могиле, не знаю ничего. Когда вам будет столько лет, пан комиссар, может, под себя будете сикать, на страж!
Учитель все это время медленно поворачивал над огнем вертел со своей порцией мяса; жир с шипением падал на угли.
— Да ладно вам, все уже позади.
— Правильно. — Лацо положил на хлеб аппетитно пахнущий кусок мяса. — Подбросьте-ка что-нибудь веселенькое!
Татаровцы переглянулись — кому начинать.
— Про графиню, — потребовал Лацо.
Все облегченно вздохнули. Про графиню… В этой теме отчасти содержалась уверенность, что возвращаются старые добрые времена, когда не было никаких тревог и бесконечных волнений. Опять они становятся прежней бригадой, хотя пока и нет с ними бедняги Хацара.
— Как Этелька Гуттманн-Эстергази меня на бал-маскарад пригласила, это я уже рассказывал?
— Давай, говори, — быстро отозвался Кисс; он накинул на голову одеяло и стал похож на бедуина-недомерка.
Месяц уже высоко стоял в небе; вершина Рагули высилась перед Мартином крепостной стеной. Голубовато-молочные стояли колонны скал, между ними залегли глубокие черные тени.
«…И бежать за границу тоже выбросьте из головы, у гестапо везде свои люди, понятно? Будьте уверены — уж оно-то вас достанет хоть на краю Европы…»
Может, он меня просто запугивал, не такая уж я важная персона. Но жить изгоем… Вечно в побеге, без документов, нынче здесь, завтра там… И как долго? Для кого другого это, возможно, и была бы попытка найти выход. Но для того, чтоб постоянно жить на нелегальном положении, надо родиться. И от чувства вины за гибель Вацлава не убежишь, хоть переселись на край света…
У костра Гержак начал рассказ.
— Я все отнекивался, мол, балы в Гранд-отеле не для рабочего люда, графиня даже разозлилась: «Вы, Гержак-ур, видите рабочий люд разве что с вершины Герлаха! Хочу, чтоб вы там были, и баста». — «Да у меня и маски-то нет». — Я ей на это. «Ну, приходите в костюме проводника в горах, с канатом через плечо. Только горные ботинки дома оставьте». И сама приносит мне маску. «То-то смеху будет, если не узнаете меня!..»
Месяц медленно вонзал в тучу белое острие своего рога. Мартин поднимался к вершине по безлесному склону; становилось все светлее. Справа от себя он чувствовал обрыв — чем дальше, тем круче.
Когда ты что-то знаешь, то ты уже с этим связан и отделаться невозможно. Где гарантия — как поведет себя тот или иной человек в крайней ситуации?.. Из тех, кто послабее, в госбезопасности умеют выколачивать все… И в конце концов все равно передадут в гестапо…
Одна из этих скал носит имя Беднарка…
— …А сама она нарядилась вилой, — продолжал Гержак. — Вроде бы вся, до лодыжек, закутана в зеленый газ. Но вот ведь что: под газом-то стерва голая была! Подхожу к ней: «Ах, пани баронесса…» — «Как вы меня узнали?» — она. «По тому, что с вами невозможно танцевать. Да если б даже и не это, то — по родинке под вашей левой грудью…»
— Брось ты про это, — сказал Кисс и встал, пристыженный.
— Давай дальше, — буркнул Лацо…
…Склон тут был более пологим; еще несколько шагов — и Мартин вышел к обрыву. Предать товарищей — это ведь непоправимо. От этого уже нет возврата — ни к ним, ни к себе самому. Какая в том логика: не потерять себя, но потерять жизнь? Да что вообще еще логично в этом мире, где столько ценностей обрело противоположный смысл? Мартин глубоко вздохнул, чтоб успокоиться.
— …А графиня-то сговорилась с подружкой, и они обменялись костюмами. Подхожу это опять к виле — нигде никакой родинки. Пробую рукой, может, она ее как-то там замаскировала — а она бац меня по левой щеке, аж искры из глаз. А в углу во все горло хохочет кошка в черных чулках по пояс, в шляпке с перышком. «Здорово это у вас получилось, пани баронесса», — отдаю ей должное. А она: «Сожалею, — говорит, — но я — Петр Пан». — «Какой там пан, коли вы женского пола, черт возьми!» Глянул ей на зубы — нет, не Этелька; та как-то покусала меня, еще товарищи смеялись: ты, брат, видно, с белкой переспал!..
…Мартин стоял на самом краю обрыва. Глубоко под ним простиралось сизо-белое, застывшее величавое море. Еще глубже лежал мир, придавленный тучами. Мир был где-то там, и нельзя было о нем не знать.
Черная пропасть прямо у ног была бездонна. И все же здесь, над ней, впервые не появилась у Мартина знакомая сладкая судорога в низу живота. «Что-то изменилось, все уже не так, как прежде, — подумал он. — Быть может, на меня уже не распространяются законы здешнего мира…»
Он чувствовал себя ужасающе одиноким. И это чувство одиночества перешло в безмерную усталость, не было никакой жалости к себе, только возрастающая тяжесть давила ему плечи, от нее слабели ноги, где-то в области темени расползался ледяной холод, оглушал грохот сердца.
Мар-тин!..
Что это — зовут товарищи там, у костра, или то — зов с другого берега?..
Он стоял на самом обрыве; темнота под ногами не имела ни дна, ни края, она стала бесконечной, как тьма вечности. Мартин стоял, а тело как бы уже не повиновалось его воле: сумеет ли сделать еще один, последний шаг?
Мар-тин!..
Просто обман чувств. Еще только один-единственный шаг, и… Господи, неужто не сумею?!
Молочный свет обливал его, и постепенно свет этот приобретал значение голубоватого, холодящего страха. Мартин затрясся, как в лихорадке, пожалуй, ноги не унесут его; попятился. Дикий, тошнотворный ужас объял его, поглотил, и стоял там Мартин, не способный ни двинуться, ни решиться, ни на что не способный… Да имею ли я право? Чего больше в моем намерении — героизма или обыкновенной трусости? Бежать от собственной совести, от долга мужчины — до конца нести ответственность… Чего больше в моем намерении?.. Лесник Беднар… Но романтика тогдашнего мира уже не подходит для нынешнего…
Холодный пот на
