Софи, как всегда, последняя. Она знала, что найдет свое персональное место незанятым: кому придет в голову усесться там! «Уважение к личности, слава богу, существует и в Иерусалимке, иначе жизнь стала бы здесь невыносимой», — подумала она с тихой удовлетворенностью. А реноме богача человек проносит сквозь жизнь, как некий ореол, сохраняющийся еще долго после того, как иссякли питавшие его источники; надо только соблюдать надлежащую дистанцию от этих заурядных простаков и напрасно не опровергать бог весть как возникшую легенду: пани Софи происходит из рода богатых патрициев, в Вене им принадлежали доходные дома.
«Зачем старуха сюда ходит? — размышлял Богдан. — Из набожности — явно нет. Может, служба возмещает ей нехватку светских развлечений, может быть, она приходит сюда со скуки. И потом, по отношению к постоянному партнеру в cercle[17] по бриджу необходимо все-таки соблюдать определенные приличия, свойственные высшим кругам».
Богдан играл. Иногда он ошибался, кривил губы, слыша фальшивый аккорд. Да, ему за семьдесят, руки уже не так послушны, говорил он, но знал, что причина в другом: он никогда не умел хорошо играть.
Он вытягивал шею, чтобы следить за ходом службы. Коротенькая Черная Мэри иногда наступала на свое длинное одеяние, и только чудом в своем рвении не растягивалась у самого алтаря.
К сводчатому потолку часовни поднимался знакомый запах старости, собранной в тесную кучу. Богдан в раздражении повел носом. Пауза — вознесение святых даров, благородный голос патера мощно наполнял зал. И ведь ни разу не закряхтел, не охнул!
Собрание верующих било себя в грудь и нечленораздельно каялось. Богдан сидел за фисгармонией безучастно, сгорбившись: сегодня игра особенно не ладилась. «Ничему я в жизни как следует не научился, — лениво ползла в мозгу мысль, — но какое это имеет значение, ведь большинство из сидящих внизу глухи, как пни». Самоутешение, однако, не подействовало, он чувствовал, что оно не выдерживает критики.
Магда болела за него, пока еще… Она слушала внимательно, когда он проигрывал ей новую пьесу, обычно хвалила. Или она только изображала интерес и одобрение? Ему никогда уже не узнать. Недоброе слово: никогда. Годы идут, и это слово все больше и больше находит применение в самых различных сочетаниях: никогда уже…
Между ними встал Войтех; ничего удивительного, зять всегда отнимает у отца дочь. Человек с техническим, прямолинейным мышлением, пожалуй, он любую человеческую проблему сумел бы свести к системе формул. Сам не без способностей, он признавал только способных людей: здесь и было начало напряженности.
По узенькой лестнице, ведущей на хоры, застучали тяжелые башмаки, надетые на босу ногу, над полом хоров по частям возникла бабка Форейтка с носом крючком. Сверкнула весело Богдану остатками зубов, ободряюще хлопнула его по спине, так что фисгармония издала неопределенный сферический звук. Богдан обиженно дал ей ноту «ля», и Форейтка довольно громко ее протянула. Священник у алтаря беззвучно, одним движением губ, обратился к хорам, резко взмахнул рукой, Богдан заиграл, и Форейтка запела.
— Мати Божья пресвятая, непорочно зачатая, — пела она чистым, чуть дрожащим голосом. «Почти без зубов и полуглухая к тому же, как эта бабка ухитряется петь так чисто?» — подумал Богдан с признательностью.
Сонм верующих внизу постепенно влился — голосами сдавленными, неуверенными, мелодичными и фальшивящими, и все-таки хор, как, впрочем, всегда в церкви, звучал прилично.
— …В небе ясная денница, заступница!..
Но рвение поющих принесло с собой и другие плоды: Богдана совершенно захлестнула волна тяжелого воздуха снизу. Нет спасения от него — в комнате, в столовой, даже во время церковной службы: повсюду печальный, невыветривающийся запах старости. Богдану припомнились давние запахи его жизни: спертый воздух школьных классов, землянки первой войны, полные потных и грязных гимнастерок, — все это были запахи активной жизни, преходящие, проходящие: дурной запах старости — терпкий и неистребимый, будто предвестник посмертного процесса… А что, если и я… Нет, тысячу раз нет, Богдан вдруг разозлился на людей внизу.
Форейтка с честью исполнила свою праздничную миссию, ее уже не было на хорах. Могучий голос священника сотрясал своды, вещая на тему о христианском смирении из Евангелия от Луки…
— …Когда ты будешь позван кем на брак, не садись на первое место, чтобы не случился кто из званных им почетнее тебя…
Тема казалась Богдану мало практически применимой. Слова, слова… Когда священник на смертном одре оглянется на свою жизнь, будет ли его мучить мысль, что все его дело было лишь слова — неизменяемые, стертые, окаменевшие за тысячу лет? Но все равно, для большинства здешних обитателей — священник большой авторитет, в этическом плане даже больший, чем директриса заведения. И он живет в одной комнате с Богданом: пожалуй, это достаточное основание для того, чтобы пойти навстречу своему соседу. Богдан начал покашливать за фисгармонией, подавать знаки, стараясь привлечь к себе внимание проповедника; наконец это ему удалось, тогда он стал зажимать нос, указывая вниз, и сложил руки в возмущенном жесте. Священник принюхался, нахмурил брови, кивнул, что, мол, понял.
— …Но, когда зван будешь, пришедши садись на последнее место, чтобы звавший тебя, подошед, сказал: «Друг! пересядь выше!» Священник рукой успокоил нетерпеливо жестикулирующего Богдана, приподнял четырехугольную шапочку, и его лысая голова засияла под косым солнечным лучом. Внезапно голос его изменился: — Скромность и смирение связаны с чистотой, ибо и то и другое угодно Богу. На святой литургии вы заботитесь о чистоте души, а вот как обстоят дела с телом? Когда Христос прислуживал при омовении ног двенадцати апостолам, он имел в виду не только христианское смирение, но и чистоплотность. Не будьте грязнулями: когда я вас тут нюхаю, у меня живот подводит. — Священник повысил голос. — Помните, исчадия ада, — загремел он с высоты кафедры, — с грязными ногами ни один в царствие небесное не будет допущен!
Внизу на скамьях перестали кашлять. В изумленной тишине раздавалось лишь похрапывание тех, кого сразу же поутру вновь одолевал сон. Кто-то из сидящих некоторое время возмущенно долбил, палкой: Софи поднялась и с гордо поднятой головой пошла через всю часовню к выходу.
— Вас это не касалось, пани Софи, — воззвал ей вослед священник, — Не относите все сразу же к себе! Это должны бы в первую очередь оскорбиться сестры, невесты Христовы. — Он махнул рукавом облачения в сторону последней скамьи, где сидели монахини. — И что, задело это их? Нисколько, сидят себе спокойно, как вороны на пашне!
Стук каблучков Софи затих в коридоре, священник, протянув руку, успокоил волнение своей паствы.
— Тогда будет тебе честь пред сидящими с тобою, — продолжал он голосом, опять утратившим все личное. — Ибо всяк, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится. И
