бы лучше беспокоилась, как вообще дожить до лета, — вполголоса сказала Шлёсарка своим сотрапезникам: однако, когда Шлёсарка говорила тихо, ее было слышно даже в кухне.
— Такие безбожные речи, — шептала Черная Мэри на ухо Бархотке. — Когда в доме покойник…
— Вот-вот, — священник покачал большой лысой головой. — Женщина без бога — как цветок без аромата.
— Но, чтобы утратить аромат, ей необязательно утрачивать и бога, — уточнил Богдан, недружелюбно оглянувшись на Черную Мэри.
— Только никак не могу объяснить, почему сын до сих пор не приехал. — Бархотка подняла испуганные глаза на свою мощную защитницу Шлёсарку. — Ведь уже столько дней… а он говорил, что только на обследование, к врачу…
— Что-то его задержало. Ведь вон он какой — ученый господин, раз даже в Германии выступает, — утешила ее соседка. — А сладкое сегодня никуда не годится. — Враждебным взглядом она хлестнула по пани Софи и отодвинула блюдечко, — Рыбой отдает вроде.
За несколькими столиками, поколебавшись, перестали есть. Кто-то вытянул шею, в просвет между обедающими убедился, что Шлёсарка действительно не доела сладкое.
— Пудинг сделан на старом маргарине, — произнес этот некто, адресуясь в угол, где обедали сестры — Агея с Бернардой.
— Мы его тоже едим, и ничего подобного нам не кажется, — сказала Бернарда, с укором взглянув на стол, за которым сурово возвышалась Шлёсарка. Но на той же линии сидел и Фильц, и тому показалось, что взгляд предназначается ему. Опять они его обсуждают, святые козы. Что он, один-единственный в доме? Он все время наблюдает за ними: уже сколько раз вот так они сидели, голова к голове. Кумушки в рясах. Вы не заигрывайте, в канцелярии есть машинка, бумага, копирка, интересно, что скажут в лесковской прелатуре, с изумлением прочитавши, как ведут себя невесты Христовы на практике…
— Есть пудинг на прогорклом жире — еще колику получишь, — сказал кто-то громко.
— Для чего у нас правление? Не будем же мы есть порченое!
— Правление, ха-ха! Сегодня стало ясно, какое у нас правление!
— Не будем же мы есть порченое, — сказала толстая Лойзка и блаженно засмеялась: но рот у нее был полон пудинга и понять ее было невозможно.
— Конечно, этого нельзя оставить. Этак мы все, пожалуй, тоже живо на тот свет отправимся. Староста ни о чем не заботится.
— Очень даже заботится, да только не об том, чтобы маргарин был свежий. Для старого желудка старый маргарин — это просто преступление!
— Вам бы надо взять это дело в свои руки, Майор. — Богдан наклонился к соседу.
— Почему вы думаете, что именно мне? Разве тут нет более способных? Да вот вы сами?
— Где мне, — покачал головой Богдан. — У меня никогда не было организаторских талантов. Ни надлежащей непримиримости.
— Староста оказался подлецом, он уже утратил доверие, это факт, — сказал священник. Он извлек трубочку с пробкой, высыпал на ладонь пилюльку, долго ее рассматривал, держа перед носом, та ли это, что полагается ему после обеда. Наконец она у него упала и долго катилась по проходу между столами; он следил за ней взглядом. Никто не попытался нагнуться: мир у земли недостижим.
— К чему эти церемонии, — решительно заговорила пани Софи, вновь обретшая свою энергию. — Um Gotteswillen[12], неужели Майор не сможет позаботиться о сотне людей! Сколько у вас было под началом во время службы — тысяча, не меньше? Был бы жив мой муж, он бы вас взял в работу — в два счета сделал бы вас председателем!
— Благодарю за доверие, пани Софи, это поистине честь: ведь между нами был разрыв в два служебных ранга. Но только… даже если я в конечном счете склонюсь к мысли принять эту честь — я имею в виду освободившийся пост — есть еще мнение общего собрания…
— Общее собрание вас выберет, я в этом уверен, — сказал Богдан, испытывая легкое чувство удовольствия. — Приходите после обеда в читальню, я обойду людей.
Три четверти обитателей Иерусалимки разошлись по комнатам. Сладчайший отдых — это сон после плотного обеда, когда истомленный дух переселяется в область живота и голова, освобожденная от распрей, зависти, мучительных воспоминаний и прочих человеческих слабостей, почиет в легком забытьи; такой сон не должен быть нарушаем ничем: ни смертью сотоварища, ни осуждением вымогателя. В свои комнаты убрались потихоньку и те, кто едва мог припомнить, что в Иерусалима вообще имеется какое-то самоуправление.
Предприимчивые же сошлись в читальне для конспиративного совещания.
Майор, печатая шаг, ходил взад и вперед вдоль стены, на которой висел портрет президента. Перспектива занять почетный пост словно оживила в нем угасший воинский дух. Он прочесал рукой коротко остриженные волосы, сразу и не скажешь, то ли больше русые, то ли седые; вообще он выглядел хорошо сохранившимся. Лоб его пересекла озабоченная морщинка.
— Итак, этот пост в интересах консолидации отношений в Иерусалимке, которые я считаю, в полном согласии с вами, неудовлетворительными, я бы принял. Однако дело не столь просто, друзья мои. Например, сам порядок выборов: не забывайте, что у меня здесь есть и противники. Сам бы я, с учетом максимального соблюдения демократических принципов, рекомендовал большинство в две трети голосов. И только в случае, если бы процесс голосования разворачивался неблагоприятно, можно было бы ограничиться простым большинством.
— С тактической точки зрения такое решение представляется мне превосходным, — сказал Богдан.
— Далее, самый акт выборов. Не забывайте, у нас тут высокий процент лежачих. Избирательная комиссия из трех членов посетит их в палатах: свой голос они доверят избирательной урне.
— На кладбище красотища! — с восторгом выкрикнул вдруг женский голос. Только теперь собравшиеся в негодовании обнаружили, что среди них затесался любимчик дома, придурковатая Лойзка. Лойзке было едва за тридцать: она страдала неукротимым аппетитом, а также гормональными нарушениями: приземистое тело расширялось от плеч к несоразмерно широкому тазу. Она стояла в глубине зала в толстых лыжных штанах и напоминала ромб на тонкой палочке, прислоненный к стене.
— Далее, вопрос избирательного права, — продолжал Майор, несколько нахмурясь. — Демократические принципы были движущей силой, так сказать, spiritus movens, уже для нас, зборовских бойцов[13]. В этом плане пусть избирательное право имеют все обитатели Иерусалимки, за исключением лиц, полностью слабоумных.
— И этот человек колебался возглавить наше самоуправление. Да он мог бы управлять всей нашей звездной системой! — прогудела пани Софи священнику в заросшее ухо: он непрестанно подергивал лысой головой, будто хотел выразить недоверие готовящейся смене руководства.
Майор сделал вид, что не слышал, но, продолжая говорить и медленно двигаться, по-военному выпрямил спину.
— Наконец, имеются вопросы персональные, — сказал он и выпил воды из приготовленного стакана. — Если я, в отличие от моего предшественника, буду выполнять свои функции ответственно, я не смогу обойтись без
