записи, сделанной им позднее.
«Подумать только, каков Староста! Что это старик темный, скряга и насильник, можно было давно догадаться: поэтому я и не поднимал руку, когда в Иерусалимке в тот раз выбирали председателя правления. Но что это помесь стервятника с волкодавом — тому бы не поверила даже полоумная Лойзка. Надо же, в неоконченном письме каким-то родственникам, что нашла сестра Агея у Комарека в тумбочке, он писал, что где-то в сарае на участке должен быть его старый велосипед, пусть, мол, они его продадут — самое меньшее за 120 крон — и пришлют деньги, потому что Староста, наш председатель правления, обещал на них достать редкие заграничные лекарства от паралича! Я от злости чуть стремянку не свалил в темном шкафу, чем чуть было себя не выдал, услышавши, как пани директриса читает это письмо Старосте в присутствии Майора и пани Софи, как членов правления.
И вот теперь встает вопрос, куда, собственно, делись (это слово Магиерке не понравилось, он его зачеркнул и написал «девались»), карманные деньги Комарека — 70 крон в месяц, гарантированные законом для всех неимущих обитателей Иерусалимки? Особенно когда сосед Комарека по палате, Йонаш Алоиз, не смог припомнить, чтобы Комарек хоть что-нибудь покупал себе для дополнительного удовольствия!
Даже страх меня обуял, что пани Директриса услышит стук и приложит ухо к стенке: что такое там стучит? А это стучало мое сердце — от негодования, когда Староста нагло и с нахрапом отвечал, что покойный Комарек Ян сам-де давал ему деньги в награду за заботу и услуги, которые ему Староста оказывал, когда он уже не мог стоять на ногах (Комарек Ян).
И такого змея грели мы у себя на груди, тьфу!
И тут мне на ум приходит размышление. Мысль того рода — как это получилось, что такой громила, как Староста, что вел себя в правлении, будто Иерусалимка его вотчина, снискал доверие покойника Комарека, человека, жизнью тертого и опытного? Я думал, только я это знаю, но скорее всего знал это и Староста: на каплю меду поймается больше мух, чем на бочку желчи. А что говорить о капле меду из уст громилы, — она разоружает добряков вдвойне. Ко всем грубиян — к Комареку марципан: разве человек, жизнью обиженный, перед таким устоит? Вот оно, вечное человеческое предательство! Обойдись без человеческих привязанностей, Магиерка, — лишишься крошки радости, зато избавишься от целого воза разочарований.
Может быть, это и не совсем хорошо перед Господом Богом, что я хожу тайно слушать в шкаф для веников. Но как бы иначе мог я со всей ответственностью писать свою хронику, не имея информации непосредственно из самых высших источников? И Отец Небесный должен допустить, что, пока человека занимает бег событий, он не созрел для заступа могильщика: а какая польза Господу Богу от его покорных овечек, спящих под дерном?
И потом: ну что делать, если я любопытен, как коза?»
В столовой во время обеда царила знакомая атмосфера подавленности, взгляды невольно обращались к пустому месту за столом, где раньше сидел Комарек. Но взгляды эти неудержимо следовали и дальше, к другому столу: посреди угрюмого молчания Староста энергически втыкал вилку в мясо, как если бы ничего не произошло. Только вот толстая Старостина шея казалась тем, кто сидел с ним за одним столом, темнее чем всегда. Музыка, обычная и незамечаемая приправа общих обедов, сегодня молчала: из репродуктора на стене будто, наоборот, волнами расходилась настойчивая тишина.
Богдан Павлус сидел неподалеку от бывшего места Комарека. Хочешь ты того или нет, но любая смерть в Иерусалимке — частица твоей собственной. И вновь перед его глазами возникла странная картина, повторявшаяся всякий раз, когда в доме смолкала музыка: огромные песочные часы «замедленного действия». Особые часы: отдельные песчинки — символы здешних обитателей. Вместо одной провалившейся сверху добавляется новая, но все вместе они постепенно опускаются, приближаясь к узкому горлу, через которое уже нельзя вернуться назад. Когда настанет мой черед? Те, что близки ко дну — у кого уже нет ни сил, ни воли, — пассивно позволяют подталкивать себя к провалу: как задержаться наверху, где есть еще вольное пространство, свобода действий, надежда на то, что ты не будешь окончательно затянут винтом спуска? Насколько хватит установки, которую Богдан Павлус принял для себя с самого начала: хоть он и живет в Иерусалимке, но его место не здесь. Он лишь сторонний наблюдатель. Вещей, событий, каждодневной суеты, в которой толкутся рядовые обитатели дома.
Над столами нависла глухая тишина; звяканье приборов и старческое пережевывание будто подчеркивали ее; все подсознательно ждали искупительного слова: Ждал его и Богдан: любого слова, пусть даже совсем пустого; в этом доме почти все произносимые слова пустые, ни о чем: старость, которой есть что сказать, вряд ли кончает в Иерусалимке.
— Мне пришло разрешение на поездку, — сказала пани Софи. Это прозвучало как рокот прибоя среди скал, и менее глухим полегчало. — Я себе говорила: если не придет, то это перст судьбы — наказание за мою дерзость. Пришло, теперь уж я спокойна.
— А я бы столько денег за эту мотню ни за что б не стала платить, — наклонилась Шлёсарка к своим сотрапезникам. — Отпуск пролетит, золото уплывет и никогда уже к пани не воротится.
— Какое золото? — навострила уши бродячая бабка Форейтка. Шлёсарка вполголоса объяснила ей что к чему. Бабка оставила свой суп и беспрепятственно прошествовала к столу «лучших людей». — Из этого можно было б понаделать зубов на всю Иерусалимку и еще хватило бы заново позолотить дароносицу. — Она коснулась пальцем запястья Софи. Софи в замешательстве убрала руку.
— Мне бы мешочек ракушек, — пришел ей на помощь Магиерка, сидевший за соседним столом. — Хорошо бы, если бы вы согласились, пани, привезти мешочек ракушек. Я их натыкаю в гипс, аккуратненько одну возле другой, и сделаю из них морскую деву.
— В пятьдесят втором сын брал меня с собой в командировку в Грейфсвальд, но море даже для него было холодное, — осмелела новенькая пани с черной ленточкой на шее: Богдан окрестил ее Бархоткой, и имя быстро прижилось. — Сын — физик-атомщик, он выступал там с лекцией; ему очень аплодировали, — сказала Бархотка уже гораздо тише.
— Море вовсе не такое чудо, чтобы о нем столько распусторекивать, — сказала Шлёсарка. — Наши молодые тоже там были. А дочери сразу делалось плохо от вони, какая исходит от морской рыбы.
— Я только беспокоюсь, как бы мне не дали полку под самым потолком. — Софи искала поддержки у Майора: казалось, разрешение на заграничную поездку лишило ее обычной быстроты реакции.
— Она
