свару братьев Хрудоша и Штяглава. Всю ее вышью белым, мулине: по-моему, Либуша была воплощенная чистота и невинность — разумеется, до той поры, пока не взяла себе в мужья Пршемысла-пахаря[11]. Только шапка у нее будет красно-белая.
— А еще, поглядите-ка себе под ноги, пан Магиерка! Кто это за вами будет убирать? В чужой-то комнате! — Пол вокруг деда был весь усеян обрывками пестрых шерстинок: красных, желтых, синих, зеленых.
— Я вас отсюда, пожалуй, прогоню, — сестра стряхнула пепел с постели Йонаша.
— Да стоит ли оно того, сестрица, — оскорбился Магиерка. — Долго ли мне тут еще пребывать? Ведь меня сюда только временно поместили, как в гостиницу. Вот достроят наши домик — и прощай, Иерусалимка!
Сестра, неуверенно глянув на Йонаша, механически поправила подушку безучастному Комареку и вышла. Йонаш подтянулся на перекладине, улегся поудобней. Указательным пальцем продирижировал начало следующего вопроса.
— Так как же грешат аббатисы? Ну говори же, Йозеф!
— А куда торопиться? — Магиерка, наклоняя свою петровскую голову, с удовольствием рассматривал вышитое красное перо на шляпе Отца Отчизны.
— Как-то лежал я в больнице с тройным переломом ноги — это когда у меня под колесами, размокшая от дождя, разъехалась насыпь — лило как из ведра, — и я кувыркнулся вместе с машиной и с вагонетками. Как говорится, сальто мортале. Да к тому же мне еще эту переломанную ногу ошпарило.
— Ты давай к делу. — Йонаш показал неожиданно быструю реакцию.
— Проявите капельку мудрости, старички, — отвечал Магиерка. — Не спешите. Пускай время останавливается в нас потихоньку, пускай наша жизнь все больше и больше напоминает ломоть насущной вечности. Тогда и переход в землю не покажется нам таким неожиданным.
— Так узнаю я что-нибудь о грешницах в сутане? — Йонаш по памяти нащупал костыль, лежавший на полу возле койки и дважды ударил оземь его деревянной ручкой.
— В ту пору в больницах не было еще светских сестер, одни только монашки. Лежу это я с ногой натрое, а тут вдруг скандал в отделении: у одной сестры-монахини во такой триппер! Конечно, перед пациентами никто ни гугу, да разве в такой лазаретной говорильне что скроешь?
— Подай стакан! — захрипел Йонаш, у которого от волнения пересохло в горле. Магиерка исполнил его просьбу.
— И подумайте, от кого она, бедняжечка, это схватила: от пациента со сломанным позвоночником, что лежал в гипсовом корсете от шеи до самых колен. Только этот инструмент для удовлетворения главных жизненных потребностей оставили снаружи и, как видно, тоже зря. Вот как вознаграждается христианское сострадание: сестричка с плачем сказала, что ей его было жалко. В палате лежали всего два парня, один помер, а тот, что в гипсе, остался на ночь один и так, говорит, хныкал и клянчил.
Скрюченный указательный палец Йонаша быстро двигался.
— Не осталось ли там чуток вина? — сипло произнес старик и повелительным жестом указал на шкаф.
Магиерка живо отложил вышивание и трусцой побежал в угол, где стоял шкаф.
— Так-так. — Рассказ Магиерки медленно, но тем вернее проникал Йонашу в самые отдаленные мозговые извилины. — Да что больницы! О них бы я тоже мог порассказать! Я в больницах провел больше чем полжизни. Что касается больниц, вы оба против меня птенцы! — Йонаш невольно перенял манеру речи Магиерки, как если бы Комарек был в сознании.
— Тут речь не о больницах, речь о монашках, — отозвался Магиерка.
Йонаш какое-то время энергично лупил сухой ладонью свою перину.
— Ну именно. В одной моей больнице в привратницкой несли службу монашки цистерцианского ордена. Раз в месяц туда привозили пиво из пивоварни. Возчик всегда устраивал так, чтобы к нам ехать напоследок, к концу маршрута, иной раз и поздно вечером. И сказывали, будто бы бочки давно уже были скачены в подвал, а лошади все стояли у привратницкой, а возчик в кожаном фартуке сидел внутри.
— И все? — спросил Магиерка после довольно продолжительного напрасного ожидания.
— А что ты еще хочешь? Ведь не просто так проводил время возчик с пивоварни в привратницкой!
Магиерка глубоко вздохнул.
— Ты умеешь это, подать, к черту, Алоиз, — он хлопнул себя по колену. — Кто знает, усну ли я сегодня, как вспомню про привратницкую в твоей больнице. Как сидит в ней возчик с пивоварни в кожаном фартуке.
Вина в бутылке оставалось едва на четверть. Магиерка налил в стаканчик, стоявший на полке над раковиной. Была там еще чашка, но в ней плавала Комарекова челюсть.
— Я допью, сколько есть, из бутылки, — сказал Магиерка, и серые его глазки заискрились. Он наклонился над неподвижным Комареком. — Тебе я не наливаю, но мы выпьем за твое здоровье, Комарек. Пусть оно тебе опять послужит, когда выкарабкаешься!
В комнату без стука энергично вошел Староста, статный старик в полной силе. «Мужик чует выпивку через три палаты, — подумал Магиерка, — но только на сей раз ты опоздал, паразит». Староста увидел Магиерку, склоненного под Комареком, и нахмурился. Когда Староста хмурился, а это случалось нередко, у него по неизвестной причине отваливалась челюсть, открывая хищные кривые зубы, как будто он хотел вас укусить.
— Что вы все лезете к нему в комнату? — Он включил Магиерку в число рядовых обитателей дома, заслуживающих назидания. — Человеку после удара нужен прежде всего покой.
— Не оба ли мы тут посетители? — сказал Магиерка.
— Но только я председатель правления, к тому же ухаживаю за Комареком.
Магиерка не удостоил Старосту ответа: когда председатель наклонился над койкой Комарека, Магиерка за его спиной показал ему язык. И прежде чем уйти из гостей с вышивкой под мышкой, не смог удержаться от замечания:
— Оставлять бутылку вина недопитой — варварство, — сказал он Йонашу. — Еще день-другой — и его уже нельзя бы было пить. Если ты не можешь одолеть бутылку один, а приятеля тебе позвать лень, ты хоть положи ее так, чтобы пробка была утоплена в вине. Запомни, старик: пробка обязательно должна быть утоплена! — Закрывая за собой дверь, он еще услышал вопрос Йонаша:
— Ты… а… а почему, собственно, у Черной Мэри на голове шишка?..
«Сожителя» в комнате не было: Магиерку это обрадовало. Он извлек из шкафчика толстую тетрадь, спрятанную под бельем. Удобно устроился за столом и прикусил душистую деревяшку карандаша. Потом написал в верху страницы дату.
«Видение было Черной Мэри, — писал он неуверенным прямым почерком, — но архангел Азраил приходил взглянуть на Комарека. Зажелтелый нос начинает выдаваться из лица, и ноздри просвечивают, будто пергаментные: такой нос как раз и притягивает черных архангелов, как громоотвод молнии. Что из того, что это нос нелюдима! Ни на грош дурачества, никакого вкусу к шутке: ты ведь, Комарек, и при жизни был наполовину покойник!
