по радио, то отдавалась не в сердце, а в голове, и Богдан это чувствовал. Когда Фильца не будет в читальне, он сядет за рояль и добьет конец. А что потом? Послать на радио?.. В лучшем случае: «Оставляем у себя в целях возможного использования в дальнейшем…» Союз композиторов, кучка пражских снобов. Разве человек должен чувствовать себя ущербным, не принадлежа к их числу?
Он шел проселками, весенняя грязь лепилась к подметкам, на северных опушках рощ еще белели последние каемки снега. Он взглянул на часы: пожалуй, посетители уже убрались. Самый противный день в Иерусалимке — воскресенье. И только самые безнадежные примитивы из крыла лежачих уже с четверга начинают мечтать об «улучшенном» воскресном обеде…
Он возвращался, сделав хороший конец; за рощей уже был виден замок. У дороги стоял одинокий двухэтажный дом. Странный тихий дом, словно без жизни; Богдан никогда не видел, чтобы кто-нибудь входил туда или выходил. Ни собаки, ни кур, никаких следов хозяйства. Но по мере того, как он приближался, атмосфера покинутого человеческого жилья, угасшей жизни менялась, отступала: Богдана снова охватила паника. Он старался не смотреть в крайнее окно второго этажа, но заранее знал, что это безнадежно. Он уже различал знакомое содержимое окна, и где-то в темени шевельнулось что-то похожее на ужас. Он подошел еще ближе, и сердце его заколотилось: вещи пришли в движение. Закрутилась игрушечная карусель с фантастическими фигурками. Бумажный мальчик начал кувыркаться через невидимую трапецию. Пестрый паяц топорно поднимал согнутую в локте руку, показывая Богдану нос. Но ни лукавого лица за окном, ни руки, приводящей фигурки в движение.
Богдан оглянулся — нигде ни души, куда ни кинь взгляд. Он хотел остановиться, но вместо этого прибавил шагу: безмолвный театр, единственное движение в мертвом доме, предназначался ему. Удаляясь от этого места, он испытывал возрастающее облегчение, опять обретал способность мыслить. Адресовано ли сие диковинное действо только ему? Или каждому, кто проходит этой дорогой? Спросить бы кого-нибудь из Иерусалимки… Может, послать сюда кого-нибудь специально? А что, если посланный придет, а в окне не будет вообще ничего? Неужели рука безумца часами напряженно ждет случайного прохожего, чтобы привести в движение эту призрачную пантомиму?
Богдан остановился. А что, если вернуться и постучать громко в дверь, войти силком и раз и навсегда разрешить загадку? Только — зачем бы, собственно? Пусть останутся какие-то загадки, не следует желать разгадать их все.
Из-за поворота дороги выглянуло здание Иерусалимки.
Впрочем, так ли уж важна одна малая нераскрытая тайна, когда близится другая — конечная, неразрешимая и тягостная, день ото дня все более неотвратимая?
ГЛАВА ВТОРАЯ
Все ваши ссоры и свары разрешатся в лоне одного Отца Небесного, и очень скоро, говорит обычно дед Магиерка, вникая в какой-нибудь местный конфликт. Кто бы вы ни были в свое время — чиновные особы, фабриканты или их поденщики, — всех повезет из Иерусалимки один и тот же кабриолет: черная коробка с крестом на крышке; так к чему понапрасну заноситься?
Не так-то легко освободиться от чувства принадлежности к своему клану, пока тебя окончательно не унизит мучительная беспомощность старости, и потому, несмотря на все усилия директрисы соблюдать справедливость и равенство, здесь существуют комнаты лучших людей и комнаты тех, у кого даже длительное безделье не смогло сделать мягкой кожу на руках; между этими группами будто висит занавеска, легкая, кисейная, и, однако, сквозь нее одни других видят не очень отчетливо.
Если Магиерке приходит охота пообщаться с милыми его сердцу ближними — а такое случается довольно часто, — он первым делом направляется в комнату Алоиза Йонаша.
Магиерка уже довольно долго сидел на теплом калорифере, держа в руках округлую рамку с натянутой канвой, и разноцветными шерстинками вышивал предварительно намеченный карандашом сюжет: «Отец Отчизны Карл IV[9] у Карловарского источника». На одной из двух кроватей перед ним лежал хозяин комнаты Алоиз Йонаш, а на противоположной — старый Комарек, после второго удара. Глаза у Комарека были открыты, но мирские дела уже вряд ли занимали его ум.
Йонаш ухватился за перекладину над головой, чтобы немного утишить боль в парализованных ногах. Иногда они совсем ему не мешали, будто их и не было, но иной раз, непонятно почему, его просто изводит боль, и Магиерка это понимает: каким-то шестым чувством он ощущает муки Йонаша даже на расстоянии. В такие дни он всегда крутится поблизости, чтобы обеспечить страждущему другу контакты с внешним миром.
— Посетители в будний день, чудное дело, — возвестил дед Магиерка о новом событии за окном.
По перине, укрывающей Йонаша, ползала муха, старик апатично следил за ней. Наконец он попытался согнать ее, но до того вяло, что та едва соизволила чуточку отлететь.
— Мотоцикл с коляской, — сказал Магиерка, покосившись на приятеля.
В наступившей тишине тонко и надтреснуто пробили часы на замковой башне. Кривой указательный палец Йонаша на перине наконец задвигался, задавая такт, и это был хороший признак: старичок готовился вступить в разговор.
— Все они хорошие стервецы: ездят только к тем, у кого есть чем поживиться. Вот к Комареку приедет кто, к примеру? А надо бы — он, по-моему, уже на ладан дышит.
— Обратно, — сказал Магиерка. — Не посетители: мужик опять лезет в коляску. Скорей всего, ошибка: думали небось, что Иерусалимка — корчма.
— Да только у Комарека в шкафу никакого тебе движимого имущества: пальто зимнее в заведении выдали. — Йонаш не позволил прервать нить своего рассуждения. — Если бы у него было какое имущество, то-то бы вокруг него выплясывали родственнички.
Пока он выдавил из себя эти несколько фраз, ромбовидный отпечаток солнца на стене заметно продвинулся.
Из соседней комнаты через стенку доносился стук пишущей машинки, надрывный какой-то и будто с перебоями.
— Как тогда сноха Гетешки: знаешь, что она сказала директрисе? — продолжал Йонаш. — Она сказала ей: «Выдайте мне ее шубку! Во-первых, скоро весна, а зачем весной шуба, а во-вторых, мамаша все равно не может встать с постели!» В точности как я, — добавил он.
Магиерка вдруг завертелся, словно ворот пиджака колол ему шею. Отложив вышивание, он наклонился над койкой Комарека. Поводил рукой перед раскрытыми глазами больного, поправил пластиковый мешочек со льдом на голове: аскетическому, отрешенному лицу старца этот мешочек придавал ореол святости.
— А у Черной Мэри на лбу шишка. И ночью ей снова было видение, — сказал Магиерка. Он закурил цигарку, предложив также Йонашу. — Какое-то видение насчет будущего Иерусалимки. И притом ей будто явился архангел с большими черными крыльями, Черной Мэри.
Йонаш подтянулся на перекладине, стиснул губы и затаил дыхание, но вслух не пожаловался. Муха
