class="p1">— А кружочек — дедушкино кресло?
— Кружочек — это сверлильный станок. Кое-что в домишке наверняка со временем потребует ремонта, а у Гинека, сына то есть, возмести ему господь хоть в моих внучатах, отродясь обе руки были левые.
В дверь постучали. Это не сестра, та вошла бы без стука. Магиерка пошел отворять: пани Софи. Заглянув деду через плечо, нашла глазами Богдана.
— Нам не хватает четвертого для партии, пан Павлус. Майор с паном деканом уже за столом.
Давно бы ему пора привыкнуть, а вот нет, каждый раз его вновь изумляет контраст: тоненькая, щуплая, как червячок, — а голос — будто великан вещает со дна пропасти.
— Не испытываю ни малейшей охоты. В воскресное утро…
— Воскресенье ничем не отличается от других дней. Или вы ждете посетителей?
Богдан опустил глаза. Софи выжидательно опиралась на трость с серебряным набалдашником.
— Люди должны бы идти навстречу друг другу. Вам тоже однажды понадобится пан декан, когда станет худо.
— Ежели дозволите вмешаться, — заговорил Магиерка. — Как-то оно неравномерно получается: пану Павлусу пан патер понадобится всего один раз, а бывают случаи, когда и не успеешь патера разыскать. Вы же требуете пана Павлуса восемь разов в неделю.
— Вы знайте глядите свои болиголовы. — Пани Софи ударила тросточкой в пол. — Воняет тут у вас, как в средневековой аптеке.
— Кто бы мог подумать, что вы столько помните. — Магиерка закачал белой головой.
— Все равно доктор в один прекрасный день выбросит ваши адские зелья на помойку! — Иссушенная кожа пани Софи потемнела под слоем пудры и приобрела оттенок ее сиреневых чулок.
— Вряд ли, — усумнился Магиерка. — Он давеча приходил ко мне, очень вежливо спрашивал, нет ли у меня маленько росянки, еще ее зовут росинка солнечная.
Богдан хмуро смотрел в проем двери: каблучок высокого шнурованного ботинка с тонкой подметкой и уродливо выдающейся косточкой механически постукивал об пол. Рядовые обитатели Иерусалимки ходят в помещении в домашних шлепанцах: попробовала бы какая-нибудь из сестер рекомендовать нечто подобное пани Софи!
— И какой он декан — приходский поп! — выбросил Богдан последний жалкий козырь.
— Душицу возьмите с собой, — подал ему кружку Магиерка. — А то чего ради я с этим возился?
Богдан с неохотой уселся за круглый столик в расширяющейся части коридора. Широкое окно давало много света, два олеандра и побеги традесканции, пышными каскадами ниспадавшие с полочек на стене, делали этот уголок зеленым оазисом посреди холодного сумрака коридоров. Пани Софи, питавшая некоторую склонность к преувеличению, приглашала иногда своих партнеров на пульку в зимний сад.
— Играем два роббера? — спросила она; никто не мог объяснить, почему она и в тепло натопленном коридоре надевала для игры нитяные митенки. А поскольку пани Софи всегда была готова к карточной игре, то эти митенки из давних времен почти никогда не покидали ее рук.
Партнеры быстро вошли в азарт, мир для них перестал существовать, но Богдана игра сегодня не занимала, как все, что он когда-либо делал по принуждению. Ему мешала музыка, лившаяся из висевшего на стене репродуктора, сзади слишком грел радиатор.
— Две на бубнах, — прогудел священник.
Взгляд Богдана блуждал вокруг. Он старался избегать лиц сидевших за столиком: ничего нового они ему не скажут. Он знал, что тяжелые, обвисшие щеки священника напомнят ему бульдога, раздражал также его нервный тик; сосед Богдана по комнате все время подергивал лысой головой, как будто в чем-то сомневался. Потом началось то, чего Богдан нервозно ожидал: в пылу игры священник громко дышал: когда ему шла карта, он кряхтел от волнения.
По правую руку от Богдана вертелась захваченная игрой пани Софи, напротив неподвижно возвышался Майор. В зависимости от хода игры у него поднимались и опускались брови: единственное движение в напряженном кожаном лице.
Священник, пани Софи, Майор — три лица, знакомые до омерзения. В глазах Иерусалимки вместе с Богданом и еще несколькими — представители здешней элиты: если Богдану иной раз хочется сыграть в бридж, он безнадежно обречен сидеть с этими тремя, и ни с кем больше.
— Три на пиках, — объявил священник.
Богдан играл рассеянно, из чувства молчаливого противодействия хоть глазами убегал от карт. У противоположной стены стояла витрина. Раз десять на дню проходит он мимо нее — это такое же невоспринимаемое оформление коридора, как олеандры, или репродукции с картин Брожика[5] на стене. Некая постоянная экспозиция творчества здешних обитателей: смешные фигурки из цветных обрезков, набитые опилками. Зверушки с нарушенными пропорциями. Художественное произведение из сосновых шишек, из коры и лыка, отполированных камешков. Картина голубя из голубиных перьев. Происхождение некоторых творений Богдану было неизвестно: они появились в те времена, когда его еще не было в Иерусалимке. Но добрая половина продукции принадлежала одному усердному создателю: деду Магиерке. Бывали дни, когда Богдан равнодушно взирал на эти наивные свидетельства неодолимости его творческого духа, но иногда они повергали его в ужас.
— Иду, — сказала пани Софи. Тросточка, прислоненная к стулу, соскользнула на пол, будто ее сдуло этим голосом; вежливый Майор живо нагнулся за ней: покойный супруг пани Софи был полковником, то есть в чине на два ранга выше.
Богдан проиграл.
Воскресенье, когда принимают посетителей, невезучий день. Может, конечно, и везучий, но не для всех.
Пани Софи извлекла старую коробку из-под пудры, полную одногеллеровых монеток, разменяла Богдану две монеты по десять геллеров, чтобы он мог заплатить проигрыш. Ни у кого из игроков никогда не было достаточно геллеров, но картонная коробочка с надписью «Coty» служила неисчерпаемым источником этих необычных финансовых средств[6].
Богдан невольно переводил глаза с карт на желтый ящичек на стене. Музыка напоминала Вагнера, но Богдан скорее чувствовал, чем знал, что это не Вагнер. Однако мелодия поражала монументальностью.
— Вы невнимательны, ведь я опять выиграю! — сказала его соперница в игре.
— Пани Софи умножает свой капитал для поездки за рубежи, — поднял брови Майор. Софи в свой семидесятипятилетний юбилей ошеломила Иерусалимку деянием, в истории дома неслыханным: она записалась в туристическую поездку на море.
— По геллеру играя, выиграть у вас столько денег — так это мне будет сто пятьдесят лет: а ставить по десять у вас всех, вместе взятых, не хватит великодушия. Да нет, у меня совсем другой план. — Она постучала пальцем по браслету из золотых пластинок. — А Гедвике я буду посылать оттуда открытки, раз в три дня.
— Какой Гедвике? — принудил себя спросить Богдан.
— Племяннице, что ждет моей смерти, как гиена.
— Но только будьте осторожны с загаром, — авторитетно заговорил Майор, немного в нос. — Первый день не более десяти минут, и сразу же в тень. Когда мы возвращались из Владивостока через Панамский канал, солнце
