на спину, затем снова повернулся и выстрелил из автомата по броне. Из танка никто не появлялся. «Ну и чорт с вами, горите живьём, если нравится», — решил сержант, готовясь ползти обратно. Однако второй танк, видимо, обнаружил Быстрова и прижал его к земле длинной пулемётной очередью. Всё-таки Быстров успел заметить, что танк разворачивается и не может бить прицельно. «Уйдёт, сволочь!» — холодея, подумал он и, перевалившись на бок, метнул последнюю гранату. Но бросок запоздал. Не удержавшись, Быстров выпустил по уходившему танку половину диска и тяжело сполз на дно воронки…
Привалов подбежал к противотанковому ружью в тот момент, когда второй танк шёл на Быстрова. Оттолкнув наводчика, он прижал к плечу обмотанный суконкой приклад, прицелился, но вдруг шальная пуля ударила в правую руку пониже локтя. Комбат, не успев нажать на спуск, выронил ружьё и крикнул наводчику:
— Стреляй!
Разрывая на ходу перевязочный пакет, подбежал Коротков. Его круглое, бледное лицо было встревоженным.
Заставив Привалова сесть, Коротков обнажил ему предплечье, крепко забинтовал. И только тогда в глазах ординарца вместо недавней тревоги появилось недовольство.
— Ну, чего, спрашивается, понадобилось вам самим стрелять? Ваше дело командовать, а стрелять всякий может, — вполголоса сказал он. — Теперь фрицы столь резво удирают — их никаким ружьём не достанешь.
Через минуту торопливо подошёл Макаров. Он запыхался, фуражка была плотно надвинута чуть ли не на глаза. Увидев бинт, хрипло спросил:
— Кость задело?
— Кажется, нет. — Привалов пошевелил пальцами, затем всей рукой. — Ерунда. Сквозная. В три дня затянет. Но обидно, помешали выстрелить.
Макаров медленно снял с головы фуражку и опустил глаза.
— Ты что? С Быстровым что случилось? — спросил Привалов.
— Нет, Быстров цел и невредим, он подбил танк… — Макаров присел на корточки и, всё так же не поднимая глаз, тихо добавил: — Сейчас из деревни звонили.
— Ну?
— Убит Саша Трубников.
Опираясь здоровой рукой об окопную стенку, Привалов выпрямился, хотел, видимо, ещё что-то спросить, но не спросил, только плотнее сжал губы и шагнул мимо растерянного Макарова.
*
На полпути его встретила машина. За рулём сидел Ерофей Петрович Мокин, с мрачным, собранным в сплошные морщины лицом, с нависшими на глаза лохматыми бровями. Привалов не стал его ни о чём расспрашивать, молча влез в кабину, и вскоре они въехали в Юхновку. Спрыгнув на ходу, комбат бросился к знакомой избе.
Трубников лежал на носилках посреди избы, прикрытый одеялом, со сложенными на груди худыми руками, прибранный и чистый, похожий на подростка. Лицо его, страшно похудевшее и неузнаваемое, было в землистых пятнах. Тёмнорусая, курчавившаяся, как у живого, прядь волос легла поперёк лба, и, когда открывали дверь, ветерок чуть-чуть шевелил её.
Привалов опустился перед ним на колени, долго всматривался в такое знакомое лицо друга, пытаясь найти в нём следы прежнего осмысленного выражения. И от того, что следов этих не было, стало ещё тяжелее и обиднее.
Выпрямившись и заметив рядом врача, Привалов спросил:
— Как это случилось?
— Я, право, не знаю, Николай Владимирович. Говорят, он с помпотехом выводил из-под обстрела машины. На беду, две машины сразу загорелись. Кое-кто из шофёров попрятался, хотели, видно, переждать налёт. Ну, вы же знаете, Саша какой, — сам бросился машины тушить, ну и…
— Скажите, Нина Ивановна, он сразу умер?
— Да, через несколько минут. Осколок проник в брюшную полость.
— Что он говорил?
— Говорил, что обидно умирать раньше времени… Всё вас ждал, а когда понял, что не дождётся, сказал, чтобы вы взяли у него в левом кармане какую-то фотокарточку и берегли бы её в память о нём. И документы тоже. И ещё предупредил, что отсылать их пока некуда.
Голос Нины Ивановны дрогнул, она отвернулась. Привалов взял её за узкие плечи и крепко сжал их. Склонившись, на мгновение прикоснулся щекой к белым, выбившимся из-под берета волосам, глубоко вдохнул их милый домашний запах, но слов ободрения так и не нашёл…
Трубникова похоронили за околицей, рядом с высоким, расщеплённым снарядом тополем. Поставили над могилой белый берёзовый столбик, прибили, дощечку с надписью, молча разошлись. И только Привалов долго ещё стоял один с непокрытой головой, словно ждал чего-то. Может быть, он всё ещё не верил, что Трубникова нет, а может, вспоминал его последние слова, сказанные утром, стараясь до конца понять их значение и смысл.
В штаб Привалов вернулся уже к вечеру. Позвонил Макарову и Овсюку, — оба заверили, что у них всё в порядке, немцы притихли, и ночь, безусловно, пройдёт спокойно.
*
В конце июня бригаду отвели на отдых. Потекли дни учёбы, такие же напряжённые и стремительные, как и в боях. Прибывало пополнение, в большинстве молодёжь, не раз нюхавшая порох, — из госпиталей, из запасных полков, были и новички, ещё не слыхавшие орудийного грома. В ночных тренировочных маршах, на стрельбище, в долгих задушевных разговорах по вечерам рождалась и крепла та дружба не похожих друг на друга людей, которая в бою превращала батальон в единую братскую семью. «Старички», вынесшие на своих плечах всю тяжесть недавних боёв, ревниво берегли славу своего батальона. Один из самых заслуженных и всеми уважаемых «старичков», Кузьма Ефимович Черепанов, любил повторять:
— Наш батальон, братцы, в бою завсегда первым идёт. Потому и полковник нас уважает. Так что плестись в хвосте нам традиция не позволяет, так и запомните.
Когда грянула битва на Курской дуге, нетерпение и досада охватили людей. Надеялись, что через день-два и они получат приказ о наступлении, однако вместо этого начались бесконечные марши, передислокации, смена одной стоянки на другую, а затем и того хуже — бригаду загнали подальше от больших дорог и вновь заставили продолжать учёбу.
Так прошёл весь июль.
Сражение под Курском и Белгородом вылилось в мощное наступление Красной Армии на Орёл и Белгород, на Брянск и Харьков. 5 августа в честь освобождения Орла и Белгорода в Москве впервые был дан салют из ста двадцати орудий.
Фронт наступления ширился с каждым днём. Вскоре он захватил и северный край смоленских лесов. Сосредоточенные в них войска получили долгожданный приказ…
* * *
В одну из тёмных августовских ночей батальон Привалова был по тревоге поднят, посажен на машины и двинут на северо-запад. Ехали без остановок, не зажигая фар. К шести утра батальон полностью сосредоточился в густом хвойном лесу, в трёх-четырёх километрах от переднего края.
Едва были заглушены моторы, не успели ещё бойцы размять ноги и выкурить по первой цыгарке, как над лесом появилась шестёрка «Юнкерсов». Появление бомбардировщиков в столь ранний час было так неожиданно, что людям и в голову не пришло прятаться. Возмущала каждого мысль, что немцы,
