Все наши холостяки женятся. Скорее бы уже. Тогда не станут мне подмаргивать. Жены им зенки направят быстро. Сразу поймут, черти, куда смотреть надо.
Близко пронесся самолет. Мощным гулом тряхнуло землянку. В кружке дребезжаще забилась ложечка. Хозяйка сердито поморщилась:
— Должно, мой озорует. Носит его тут. — Маша приподняла край простынки, которой была прикрыта люлька, и опустила. — Хоть бы шевельнулась, Александровна… Спит, как ни гудят. Зато если вдруг стихнут, так и проснется. Чего бы понимала… Чудеса, Фаина Андреевна, правда? Гудят — спит. А стихнут — будто кто шилом в спину… Это мой пролетел под окном, — убежденно добавила Маша. — Вот еще мое горе. Ревнует меня Сашка. Потому и прилетает под окошко. А чем я виновата, что холостяки мне подмаргивают? Воспитывай, говорю ему. Ты ж командир. Целым звеном ворочаешь. Воспитывай подчиненных, чтоб на командирских жен не засматривались.
Эго Фаина Андреевна слышала не впервые. Но не возражала. Маша, молоденькая женщина, сама горе себе придумывала. Видно, ей казалось: ссоры в семье обязательны, как и дети. Никто ей не подмаргивал. Придумала, чтобы пощекотать нервы мужу, да и сама поверила.
Подумав так, Фаина Андреевна ближе придвинулась к хозяйке. Та бросила в рот остаток морковки, откинулась на подушки, сочно похрустывая.
Выждав минуту, Фаина Андреевна спросила:
— Имя девочке уже выбрали?
Маша живо поднялась. По одному этому движению Фаина Андреевна догадалась: «Нет, еще не выбрали. Сейчас посыпятся очередные жалобы на мужа». Она не ошиблась.
— С моим выберешь! Все еще зовем по отцу — Александровной.
Маша горестно вздохнула и разрыдалась:
— Марией он называть не хочет. А я не желаю называть Сашей. Не хочу! Хватит в доме одного Саши. Да и чего ради уступать. — Помолчав, Маша неожиданно с веселыми искорками на мокрых от слез глазах сказала: — Я мучилась. По сей день страдаю… Чего ради мне ему уступать, Фаина Андреевна, правда?
— Правда, — кивнула Фаина Андреевна, обнимая хозяйку. — Правда, милая, правда.
Фаине Андреевне нравились в этой простодушной женщине ее слезы. Они напоминали слепой дождик: брызнули — и опять в глазах солнечно.
— Смотрите, сейчас бабахнут! — глянув в окно, уже по-ребячьи радостно, воскликнула Маша.
Дети, толкаясь, подбежали к кровати и тоже уставились в окно.
Два истребителя, хороню видные на фоне гор, пикировали в ту часть долины, где комендант аэродрома вычертил на земле в натуральную величину и сверху посыпал мелом контуры немецких «юнкерсов».
— Из пушек сейчас бабахнут, — уточнила Маша. — Залпом. — Она все знала, нетерпеливо завозилась, забыв, что у нее режим, сама подняла на кровать детей.
— Смотрите! Смотрите! Интересно-о!..
Вначале Фаина Андреевна увидела короткие вспышки пламени впереди, в носу у ЯКов. Затем до слуха докатились дробные хлопки выстрелов. Прежде чем они оборвались, самолеты, меняясь местами, стремительно полезли вверх. Вслед им метнулся от земли жиденький вихрь не то пыли, не то выхлопных газов моторов.
— С дымком ушли, — пояснила Маша.
Вместе с хозяйкой завозился и Борщенок, заныл, теребя ее:
— Еще-е. Хочу еще-е, Маша!
— Ладно, ладно. Сиди смирно, басурман… Это не все. — Она повернулась к Фаине Андреевне: — Правда, интересно?
Фаина Андреевна не откликнулась. Ее внимание привлекло другое: то, что самолеты кружили над долиной в несколько ярусов.
Уходили одни, приходили другие. В воздухе постоянно висел рой остроносых машин. Все они, и парами, и в одиночку, похоже, искали в воздухе очень им нужное, а найдя, начинали вытворять невероятное: кувыркаться, бросаться друг на друга или вот, как эта пара, «бабахать» из пушек.
Она не знала, так ли на войне. Решила: «Видимо, так. Иначе, зачем тогда летчикам в тылу растрачивать нервы, силы, средства на то, чему они учат курсантов? Зачем тогда устраивать этот несуразный концерт?»
Ей и раньше приходилось наблюдать многослойную эксцентричную карусель в воздухе. Но почему-то лишь сейчас, сегодня Фаина Андреевна осознанно представила себе сложность машины, которой управлял муж. Представила и подумала про себя: «Какими же должны быть нервы у человека. Ведь это ужас!» Подумала и приятно удивилась, что этой сложной машиной управляет Парамонов, ее муж, тихий человек, скромный, похожий больше на провинциального учителя, кем он и работал до авиации, чем на командира Особой эскадрильи…
В свой ящик вернулись после полудня. Пообедали. Фаина Андреевна уложила детей отдыхать на полу — подальше друг от друга, в разных углах. Сама тоже прилегла. Сон нагонял гул самолетов, порой такой сильный, словно по крыше пробегал табун подкованных лошадей. И все же заснуть она не смогла. Стоило ей соединить веки — виделись тюльпаны…
Утром Зорка ездил на станцию занимать щавеля у начальника. Тот выращивал возле своей мазанки раннюю зелень. Заодно Зорка прихватил почту, прибывшую с ночным поездом. Письма он завез на старт. На обратном пути свернул с дороги и погнал дребезжащую полуторку, теперь отданную в полное его распоряжение, до подножия гор, где нащипал отборных тюльпанов: решил порадовать «артисточку».
Фаине Андреевне писем получать было не от кого.
Увидел Зорка жену командира лишь перед вечером в тени карагача. Здесь Фаина Андреевна встречала мужа, сдавала чужих детей их матерям.
Рядом с деревом давным-давно, еще при сотворении земляного городка, Зорка врыл железную бочку и лавочку в одну узенькую доску, чтобы курильщики не засиживались.
Фаина Андреевна сидела спиной к бочке. Настороженная, в сиреневом в талию платье, она напоминала Зорке лебедушку, сторожащую выводок при луне. Он подходил к ней бесшумно.
Смеркалось. ЯКи больше не взлетали. Но те, что поднялись до захода солнца, еще палили из пушек, кувыркались и гонялись друг за другом. Воздух уже захолодал. В небе, там, где летчики включали моторы на полную мощность, оставались белые полосы инверсий.
Но вот самолеты, словно кем-то напуганные, попритихли, затем суетливо, один за другим начали выныривать из темнеющих глубин, скатываться до земли и плюхаться возле пыльных, изодранных ветром посадочных полотнищ.
Рядом с Фаиной Андреевной сидели на корточках дети. Борщенок ловил божьих коровок и, поднося их на ладонях, сложенных лодочкой, Джульетте, деловито жужжал.
Зорка, туго затянутый ремнем и весь какой-то парадно-торжественный, с минуту смотрел на ребятишек из-за спины Фаины Андреевны. Затем окликнул ее, протянул букет.
— Нет, нет! Уберите. Прошу вас…
Между ними давно установились отношения, какие случаются редко между людьми разных призваний: самые добрые, почти родственные. Всеми своими переживаниями Фаина Андреевна до того, как стать женой Парамонова, делилась только с Зоркой. У нее и сейчас не было от него тайн, кроме этой, связанной с ее предчувствием беды.
— Не надо! Нет, нет!..
Зорка сгорбился, отвел в сторону глаза, пытаясь понять, когда и чем он мог обидеть «артисточку». Не зная, куда
