девать букет, он сунул его за спину.
— Извините, Фаина Андреевна. Я ведь просто… Товарищ капитан Парамонов, не в обиду им сказано, может об этом и не вспомнить. У них теперь такая мельница! Небось сами видите. Да и какие они там, на старте, в пылище, цветы? Одно название. Вот и подумал… Под горами собирал…
— Да? — поднялась она, взяла букет, уткнулась в него лицом, нескладно объяснила:
— Вы так неожиданно… Мне подумалось… Подумалось, вы здесь, у этой самой мельницы, собирали. Здесь действительно одно название — цветы. Пылью, бензином пахнут. Спасибо.
— Не за что. Я ведь просто… А вот уже и наши идут, — мечтательно произнес Зорка, устремив глаза вдаль. — Это так, Фаина Андреевна, мой старший братуха говорил, когда родители со степу на быках возвращались. Увидит первый и закричит: «Наши едут!»
Зорка одернул на себе гимнастерку, поправил пилотку.
— Возвращаются.
От якорной стоянки шумной толпой надвигались летчики дневной смены. А в обратную сторону, в поле, туда, где вечерние тени гор уже сравняли с земляным цвет тюльпанов, туда, в укатанное истребителями поле, катили зенитные прожекторы. Комендант аэродрома, стоя на подножке головной машины, кому-то озорно кричал:
— В ночное! Погнали в ночное!..
Фаина Андреевна поискала глазами мужа. Сразу она опознала в толпе одну Полину Борщеву, хотя Борщева и была одета, как все летчики: сапоги, выгоревший комбинезон, шлемофон. Женщину выдали в ней узкие покатые плечи и широкие бедра. Потом Фаина Андреевна увидела крест санитарной сумки, а скоро разглядела Брагину.
Ната, в платье из армейского сукна, отделяясь от мужчин, увлекала за собой и Борщеву.
Летчики оживленно переговаривались. Будь среди них Парамонов, его Фаина Андреевна узнала бы тоже. У ее мужа лицо и в марте не поддавалось загару. И походка у него была спокойная — человека уравновешенного, рано взвалившего на свои, не такие уж и сильные, плечи ношу командира авиационного подразделения.
«Герман застрял где-то там, — подумала Фаина Андреевна, переводя взгляд в глубь долины и улавливая там холодное мерцание зеркал прожекторов. — Опять застрял мой Герман».
Ее мысли перебил Зорка:
— Откуда только у наших после такой скаженной работы еще силы берутся языком ворочать? Возвращаются. Однако не торопятся. А зря. Повар им сюрприз сготовил.
Зорка разговорился, как никогда.
— Вчера, слышал, Иволгин Шмакову жаловался: «Так захотелось борща зеленого, кубанского, какой, помню, варила мать, что хоть под винт бросайся». Ну, я сегодня утречком — к начальнику станции: «Земляк, говорю, позычай щавлю на борщ». Рассказал, в чем дело. «Выручай! За нами не останется». А он: «Может, тебе, Семен, и редисочки?» Я сразу не сообразил, куда земляк клонит. «Редисочка твоя, — отвечаю, — еще только-только проклюнулась. Что с нее толку сейчас». Земляк и взъерепенился: «Ты, вижу, шумит, мой огород лучше, чем свою каптерку, знаешь. Но я тебе не начпрод, учти!»
— Ох и напугался я, Фаина Андреевна, — весело мотнул Зорка головой. — Думал, и щавлю не даст. Дал! Походил вокруг меня гоголем. И дал. Полное ведро нащипал. А сверху положил десяток яиц, заправить борщ. И сметаны дал. Правда, яйца он положил в ведро после, как я вспомнил, что наш повар извел все это куриное добро еще на прошлой неделе. Но сметаны дал сам. Хотя тоже не сразу. Вначале спросил с ехидцей: «Сметану небось повар твой тоже извел?» А я и ухватился: «Ну и башковитый же ты, говорю, земляк, мысли чужие угадываешь. Давно извел. Обещали подвезти. Да какой сейчас подвоз. Опять вовсю закрутилась наша мельница. Теперь если и подвезут, то не раньше как к майским праздникам». Похвалил я земляка, а потом еще пошептал ему на ухо: «Ходят у нас слухи — к маю пошабашим с Гитлером». Он заулыбался: «Не врешь, Семен?» После быстренько слазил в погреб и, вручая мне вспотевшую крынку со сметаной, пожурил: «Тоже мне каптенармус. Дожил до седых куделей, а не соображаешь… Какой же это зеленый борщ, если в него не положить сметану?»
Фаина Андреевна слушала старшину с легким сердцем, забыв о детях. Зорка, первый вспомнив о них, быстро оглянулся. Под карагачем уже одна Джульетта забавлялась божьими коровками.
— Куда же девались те? — заметался старшина. — Куда те пострелята девались?
— Костик!.. Валентина! — всполошилась и Фаина Андреевна. — Костик, Валентина!
— Фая, мы тут, — откликнулся Костик.
— Мы тут, Фая. В ловитки играем.
Борщенка и Вальку Брагину она увидела высоко на дереве, уронила букет цветов.
Подошли летчики, плотно окружили дерево. На всякий случай расставили руки ловить Борщенка.
Валентина спустилась сама. Мать даже ее не звала. Всего лишь строго посмотрела на дочь и качнула головой в сторону своей землянки.
Вообще-то и Борщенок сам спустился. Но с ним пришлось повозиться.
За Костей полез было Иволгин. Но тот начал удирать — быстро покарабкался выше. А когда Иволгин остановился, опасаясь — Борщенок второпях может запросто оступиться и в лучшем случае поцарапаться о сучки, то и он, маленький Костя Борщев, остановился. Покачался на тоненькой ветке и удивленно спросил:
— Чо, Толя, ты чо? Догоняй меня. С Валькой я больше не играю. Она трусиха.
— Довольно чирикать, — не выдержала мать. До этого она спокойно, со стороны следила за сыном и даже радовалась его проделкам.
— Слазь, Костя! — Она повысила голос. — Не то всыплю.
— Не-г! — весело дернулся малыш на ветке. — Не-г! Хочу играть в ловитки.
Борщева велела всем расходиться и сама пошагала прочь.
Оставшись один, без внимания, Борщенок медленно спустился на землю.
— Не бей, Полина, — умоляюще посмотрела Фаина Андреевна на Борщеву, когда мальчик, подбежав к матери, уткнулся лицом в ее колени. — Не бей, пожалуйста.
— Добрая ты тетка. — Борщева тяжело усталой рукой сняла шлемофон, вспушила влажные волосы. — Очень добрая. Ну что ж… Уговорила! Но за это, — она скупо усмехнулась, — за это ты возьмешь к себе Костю еще и на ночь. С Валькой они никак не ладят. Наталья злится. Вижу, злится. А ей тоже надо выспаться. Ну-ка поторчи день на солнце. Я бы от такой работы давно загнулась. Возьмешь?
— Тебе не стыдно меня об этом просить? Возьму, конечно.
— Забирай. А я пошла спать. Германа жди часов в одиннадцать. Я посплю и подменю его на старте. — Борщева расправила плечи, щелкнула каблуками. — Разрешите идти, товарищ тетка?
Не слушая больше ее, Фаина Андреевна грустно заметила:
— Полина, хотя бы уж ты отдыхала по-человечески. Ведь ты же женщина.
— Да? — Борщева рассмеялась. — А ведь верно. Женщина! Забыла! И жена. Я снова, Фаечка, жена. А то совсем себя вдовой считала.
Она достала из нагрудного кармана комбинезона сложенное треугольником письмо, развернула и принялась бойко читать откуда-то с середины:
