которым она делала перевязку, вошла в опустевший переулок и долго не могла понять, куда девались остальные бойцы. Стреляли отовсюду, но людей нигде не было видно. Наверно, взвод залёг в огородах. Лариса бегом бросилась туда и почти столкнулась с выскочившим из-за угла Быстровым.
— Всё ясно, — запыхавшись, сказал он. — Немцы, кажется, догадались, что их хотят окружить, и на всякий случай решили приберечь для себя выход. Видите вон за этим бугром крышу? Это школа, а рядом шоссе. Так вот, по изволоку перед школой у них и вырыты окопы. Оттуда шоссе как на ладони — мышь не проскочит. Понимаете?
— Понимаю. Значит, окопы и школу надо брать немедленно?
— Вот именно, немедленно. Потом поздно будет, — ответил Быстров. — Надо собрать взвод. Где лейтенант?
— Не знаю… Постой, вот он, — сказала Лариса, показывая рукой в сторону огородов.
Чечулин, сильно прихрамывая, без фуражки, с распахнутым воротом шёл им навстречу.
— Что с вами? Ранены? — с тревогой спросила Лариса, подбегая к нему. Чечулин не успел ответить.
— Немцы отступили к школе, товарищ лейтенант, — поспешно доложил Быстров. — Пока они держат школу, шоссе нам не оседлать.
— Знаю, — кивнул Чечулин, морщась, он достал карту, долго разглядывал её, потом сказал: — Ну, да у них там вроде опорного пункта. Хитро придумали… Эх, надо бы командиру роты доложить, да времени нет. Ежели с толком будем действовать, ругать нас никто не станет. Как, по-вашему, товарищ комсорг?
— По-моему, если мы сейчас упустим время, ругать обязательно будут.
— Точно. Собирай-ка взвод, Быстров, и пойдём туда. Да поскорее, пока немцы не опамятовались.
— Как вы себя чувствуете? — спросила Лариса Чечулина.
— Ничего. Порвало мякоть, ходить можно.
— Давайте, я вас перевяжу.
*
Немцы, отброшенные от школы внезапным ударом, в беспорядке отошли к селу. Как и ожидал Чечулин, в окопах их оказалось немного, повидимому, они не предполагали, что нападение на школу произойдёт раньше, чем начнут отход главные силы. Разумеется, противник скоро поймёт, чем грозит для него потеря школы, и непременно попытается вновь овладеть ею. Как бы там ни было, Чечулин не собирался отступать. Беспокоило его лишь одно обстоятельство: хватит ли патронов до конца боя? В людях командир взвода был уверен. Он послал за патронами двух бойцов, однако сомневался, смогут ли они вернуться во-время.
Взвод занял оборону, используя отрытые перед школой немецкие окопы. В самом здании находиться было опасно — по нему уже били из орудий. Один угол вскоре обрушился, в окнах не осталось ни стёкол, ни рам. По окопам немцы тоже били, но попаданий пока не было.
Бойцы спокойно и деловито готовились к бою — расчищали проходы, поправляли бруствер, заряжали диски. По тому, как они это делали, Лариса поняла, что выбить их отсюда немцам будет трудно. Она переходила из окопа в окоп — от левого фланга, поворачивавшего к западной окраине села, до отсечной траншеи над самым шоссе, где стоял пулемёт Черепанова. Несмотря на усталость, жажду и ноющую боль в ногах, Лариса испытывала приятное чувство удовлетворения, которое возникло в ней после разговоров с бойцами. Комсомольцы во второй атаке также шли впереди, и она уже научилась не отставать от них. Ларису радовало не то, что она участвовала в двух атаках и не получила даже царапины, а то, что бывалые фронтовики разговаривали с ней не снисходительно-вежливо, а серьёзно и душевно, как с равной и близкой им. Ясное сознание исполненного долга наполняло её великой, хотя и незаметной для других, гордостью.
У Черепанова Лариса задержалась. Он только что приготовил площадку для пулемёта и теперь заботливо маскировал травой свеженасыпанный, утрамбованный лопаткой бруствер. Его помощник, Павел Дягилев, нескладный, длинноносый, с рябинами на лице, перекладывал в коробке набитые патронами ленты.
— Сколько? — кивнула Лариса на коробку.
— Маловато, товарищ комсорг, — вздохнул Дягилев. — А может, и хватит. Смотря, какой бой будет.
— Бой тяжёлый будет, — задумчиво проговорила она. — С голыми руками останемся, а пропустить немцев не имеем права. Иначе сорвём комбату весь план, понимаешь?
— Понимаем, товарищ комсорг, а как же! — обернулся Черепанов и вытер рукавом морщинистое потное лицо. — Мы же видим, что к чему, не подведём. Ежели с толком стрелять, патронов должно хватить.
Поднявшись, Лариса выглянула за бруствер.
— У вас что же, сектор обстрела — шоссе?
— Почему шоссе? — улыбнулся Черепанов. — У меня сектор круговой, на все триста шестьдесят.
— Главное, чтоб по шоссе никто не проскочил. Вероятно, они по нему попробуют прорваться.
— Не прорвутся, — всё так же улыбаясь, сказал Черепанов; согнав с лица улыбку, строго повторил: — У меня не прорвутся, не было еще такого. Не беспокойтесь.
Разорвавшийся поблизости снаряд осыпал их сухой землёй. Черепанов, приседая, рывком потянул Ларису за рукав, и она тоже пригнулась.
Второй снаряд разорвался подальше. Небольшой осколок с глухим звоном ударился о патронную коробку и отскочил к ногам комсорга. Черепанов поднял его, выбросил из окопа и принялся тщательно отряхиваться от пыли.
— Не люблю грязным ходить, — пояснил он, усмехнувшись.
— Спасибо, Кузьма Ефимович, — поблагодарила Лариса. — Ну, я пойду. Надо ещё у Семёнушкина побывать. Он в подвале сидит, там немецкий пулемёт остался. Ежели патроны принесут, вам в первую очередь дадим.
— Уж не забудьте, товарищ комсорг. А то я с оглядкой не привык стрелять. За шоссе будьте спокойны — ни один фриц не проскользнёт. Так и лейтенанту передайте.
*
В тупике одного из окопов, у входа в глубокий, под шестью накатами, блиндаж, сидели Чечулин, Быстров и Кретов. У Чечулина, вместо недавнего румянца на лице — нездоровая гипсовая бледность, в измученных, потухших глазах боль и усталость. Быстров, обжигая пальцы, торопливо докуривал цыгарку. Докурив, посмотрел на Чечулина с жалостью, переживая его боль, медленно вздохнул.
Волоча за ремень потяжелевший автомат, подошла Потапова. Молча опустилась на колени рядом с Кретовым (тот глянул на неё улыбчивыми, ласковыми глазами, почему-то вдруг смутился и вытер грязной ладонью лоб). Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле — лишь губы беззвучно пошевелились.
— Ага, пить! — догадался Кретов, срывая с ремня флягу и подавая её девушке.
Лариса жадно припала к горячему от солнца горлышку, прозрачные капли стекали по её округлому подбородку, падали на песок, тотчас обволакиваясь пыльной плёнкой.
— Ну и жара! — сказал Быстров, внимательно следя за падавшими каплями и зачем-то считая их.
Чечулин, вытянув раненую ногу, опираясь на локоть, полулежал на дне окопа, ждал, когда комсорг заговорит. Прислушиваясь к разрывам, он думал о предстоящей немецкой атаке, прикидывал в уме силы взвода, проверял — всё ли сделано для того, чтобы устоять. Чечулина угнетало, что он уже не может, как прежде, обойти своих людей, дать им указания, почувствовать их настроение, их уверенность.
