наказанному за катастрофу, почему именно ему, Иволгину, доверил обучать иностранцев?
Злясь на обстоятельства, вынудившие его действовать вопреки здравому смыслу, Анохин потому и не разобрался сразу, что штакетная изгородь возле штаба слишком хороша для кур.
Старчакову редко приходилось видеть начальника не в духе. Он понимал, чем обеспокоен Анохин, и решил немножко развеселить его.
— Всмотритесь лучше! Какая же то клеть? Детский городок! Зорка построил своими руками.
Случайно попал Старчаков в точку.
— Все новаторствуете, — не отступал Анохин, но говорил уже без нажима. — У вас не эскадрилья, а какое-то незаконнорожденное исследовательское учреждение. Все экспериментируете, петлю на свою шею ищете.
— Почему петлю, товарищ полковник? И за что? За детский городок?
— При чем тут городок! Вы думаете, я вам медали выдам за полет рулежки?
— Ну, знаете, товарищ полковник, — нахмурился замполит. — Медали и петли — слишком широко. И потому непонятно. Если петля, вам первому.
Было в майоре Старчакове что-то сдерживающее. Анохин окончательно снизил тон, стал даже говорить с улыбкой.
— Не выйдет, Федор Терентьевич! — похлопал себя по загорелой шее. — Без особого на то дозволения самого Михаила Ивановича Калинина по ней и не ударишь сплеча. А вам… И особенно вам, комиссар, ударов таких следует остерегаться. Вам лично уже снимали голову.
Дальше шли молча. Анохин чуть впереди, тяжелой походкой. Мысли у него еще путались. Ну и день выдался! Все сегодня, как бы сговорившись, учат его жить и работать. Начал Метальников. Потом лейтенант Лукин и даже курсанты Лукина. А здесь, в долине, — Парамонов. Комэска встретил начальника спокойно, словно и не он бил тревогу. Вначале доложил, по каким упражнениям работает, и лишь потом все о ЧП.
— Неисправность устранена, — отрапортовал под конец Парамонов. — Младший лейтенант продолжает работать по своему плану.
— Продолжает? — не удержался съязвить Анохин. — Чего же ждете от Иволгина нового?
Парамонова это не смутило.
— Продолжает, товарищ полковник, — повторил он ровно. — Мы с комиссаром решили не трогать Иволгина.
— А вы хорошо подумали, — бросая взгляд на Старчакова, потемнел Анохин, — кого вы доверяете Иволгину?
— Доверили вы, — хладнокровно продолжал Парамонов. — И мы с комиссаром считаем, ваш выбор удачный. А думает пусть он, Иволгин, коль ему доверили. И он думает. Не сомневаюсь. Притом случай исключительный. Его трудно было предвидеть…
«Они с комиссаром решили, — покривился полковник, опять вспомнив тот разговор с комэской на старте. — Они, видите, уже все решили. — Сам он, наверное, поступил бы точно так же. Но он опоздал. — Все уже решили без меня. Конфликт исчерпан. Теперь остается благодарить бога. Не-ет… Иволгин. Опять Иволгин, — ускорил шаги полковник. — Ну что с него теперь, последнюю звездочку снять? Случай действительно исключительный и тем не менее…»
— Здравия желаю, товарищ полковник! — услышал внезапно Анохин и, поднимая тяжелую голову, увидел прямо перед собой Нату.
Она возвращалась от Иволгина на основной старт.
Вместо ответного приветствия Анохин начал расспрашивать Нату:
— Как они выглядят, новаторы-аэронавты? — Он растерялся и лучшее не пришло ему в голову. — Целы?
— Нормально выглядят. — Пожимая плечами, Ната оглянулась. — Видите, опять катаются.
— Федор Терентьевич! — сказал Анохин Старчакову. — Вы идите! Вызовите в штаб Иволгина и Зорку. Я сейчас приду.
— Уезжаю, Евгений Александрович — как только отошел Старчаков, сказала Ната, помахивая сумкой. — Надеюсь, вы препятствовать не станете?
— Куда? И почему так вдруг? Вас что, обидели?
— Обидели? — яркие губы Наты расплылись в улыбке. — Боюсь, как бы я сама кого-нибудь не обидела тут. Люди все хорошие. Я же вам говорила, Евгений Александрович: нечего мне здесь делать. Потому и уезжаю. Сидеть и ждать, когда какой-нибудь самолет трахнется, не в моем характере. Да и стыдно ждать этого… Спасибо вам за все доброе. Привет маме от нас. Большой, большой. Мы с Валюхой вас не забудем.
Она протянула Анохину руку:
— Вы же спешите. Возможно, больше не увидимся. Прощайте.
Он не взял руку.
— Подождите, Ната. Подождите. Мне нужно поговорить с вами.
Они стояли в чистом поле, на открытом месте, оба щурились на солнце и молчали. Ната молчала потому, что ждала серьезного разговора. А он — и сам не знал почему.
— Все поняла, Евгений Александрович, — наконец не выдержала она и рассмеялась. — Больше вас слушать у меня нет времени. Я же на службе. Прощайте, Евгений Александрович. — Вскинула на плечо сумку и быстро пошагала дальше.
Ему захотелось догнать ее, взять на руки, как тогда в кабинете, и бегом донести до своей квартиры. Или хотя бы крикнуть ей: «Возвращайтесь к нам!» Крикнуть он бы смог. И даже открыл было рот, но вспомнил: место совсем неподходящее. Впервые с неприязнью подумал о летном поле, где человеку негде спрятаться от посторонних глаз, когда этого хочется. Но он все же не удержался, громко послал Нате вдогонку:
— Куда же вы уезжаете?
Она не оглянулась, а, запрокидывая голову, тоже громко ответила:
— Туда, где нас еще не было! Доедем до места — напишу Иволгину. Мы с ним договорились.
Зорка ждал полковника взволнованно. За двадцать лет службы старшина научился за версту по походке угадывать настроение начальников.
Анохин приближался с наморщенным лбом. Руки он то бросал за спину, то опять широко ими размахивал, или вдруг попеременно прикладывал к затылку, словно отгонял злых, жаливших его мух.
«Сейчас учинит разгон», — вздохнул Зорка. Зная, что первое средство против всяких дурных настроений начальства — безукоризненный внешний вид, старшина оглядел себя.
Не найдя ничего такого, что могло бы не понравиться полковнику, Зорка на всякий случай, хотя его сапоги и так блестели, тернул носками о голенища и, печатая шаг, направился к Анохину с рапортом.
Но Анохин не стал слушать рапорт, промчался мимо и остановился возле входа в детский городок. И тут, оборачиваясь, спросил:
— Ваша затея, Зорка?
— Так точно!
— Показывайте.
— Слушаюсь!
Зорка толкнул шершавой ладонью калитку.
За Анохиным вошел Старчаков. Зорка — последним и, не спуская настороженных глаз с начальника, застыл у калитки.
Наклонясь над озерцом, Анохин погрузил палец в воду и неожиданно улыбнулся.
— Федор Терентьевич, окунемся?
— Мелковато, товарищ полковник.
— Да. Мелковато. А ведь и я помню, когда-то в таком озере купался. И на качелях катался. Вот жизнь была. Все твое начальство — это мать. А работа — вовремя пообедать.
Анохин сел в качели, поджал ноги, стал раскачиваться.
— Старшина! Надежно. Крепкие качели. А почему не покрасили штакетник?
— Вечером, товарищ полковник, — сказал Зорка, облегченно вздыхая. — За ночь просохнет. На солнце краска может взяться пузырями.
— Верно. Может. — Направляясь назад, к выходу, Анохин тронул Зорку за плечо: — Спасибо, старшина! Спасибо вам от матерей. От всех матерей Советского Союза… А мы забыли о детях, Федор Трофимович?
