ручку. Во рту стало солоно. А возле сердца приятно запекло: «Станцию проскочили». Но он еще крепче сдавил зубами нижнюю губу, словно от этого зависело, удастся ли им теперь, старому ЯКу, Огинскому и ему, Иволгину, избежать столкновения с горами?
С маленьким креном самолет разворачивался по большому радиусу. Но и на такой черепаший разворот ЯК отдавал последние силы. Стоило ему кашлянуть дважды подряд, пришлось бы убирать крен. Иволгин глядел только на капот, в ту точку на моторе, где мельтешил светлый диск винта и проходила линия горизонта. Только так, не отводя глаз от медленно и нервно перемещающегося по горизонту капота, и можно было сейчас предугадать и предупредить роковое мгновение.
Наконец он увидел старт: посадочную полосу, на ней крест, выложенный из полотнищ, — знак, запрещающий посадку. Но не ему, не Иволгину.
На старте всем хотелось, чтобы Иволгин сел немедленно, где ему заблагорассудится. Полет рулежного самолета там сравнивали с полетом петуха, который вырвался из рук хозяйки после того, как ему надрезали горло.
Не зная, где и когда сядет Иволгин, Парамонов держал возле себя на газах грузовик с брезентовым верхом. Ната, бросив в кузов на носилки санитарную сумку, быстро прохаживалась рядом. Она не следила за полетом самолета с надписью на фюзеляже: «Умираю, но не сдаюсь». Она ждала, когда ее вызовут и прикажут ехать. И в этом ожидании вызова твердо решила: это будет здесь ее последний выезд к пострадавшему. Последний, даже если Иволгин приземлится благополучно. Теперь она уже не сможет не думать, что подобное не случится с Иволгиным завтра или через месяц. А ей незачем о нем думать. Иволгин хороший парень. Она будет писать ему письма, какие пишут хорошим друзьям. А думать об Иволгине не хочет. И видеть его больше не хочет. И ждать больше не желает, когда Иволгин освободится и хоть на минуту подойдет к ней. А он уже начал подходить к ней слишком часто, слишком смело.
И вообще ей тут у летчиков делать нечего. Зубы она лечить не умеет. Ссадины и ушибы от нее прячут. За четыре месяца ее работы фельдшером в долине был один вызов к месту происшествия. Странный вызов. Она не волшебница, чтобы воскресить человека…
Уйдя от гор, Иволгин выровнял самолет и уже спокойно, разными знаками начал наводить Огинского на мысль: ударь по лапкам, нужно выключить зажигание. По прямой вдоль долины можно было лететь до полной выработки горючего в баках. Впереди, сколько видел глаз, стлалась равнина. Однако поручник уже сам догадался, что на этом самолете только из его, из передней кабины, можно заглушить мотор, вышедший из повиновения.
Он оглянулся назад, скрестив два пальца.
— Да, брат! — закивал Иволгин. — Выключай!
Они сели километрах в пяти от основного старта. Выскочили из машины разом. Но первым, сняв сетчатый шлемофон и встряхнув мокрые волосы, заговорил младший лейтенант:
— Пся крев! Сколько мы тюльпанов растоптали. — Он нагнулся и начал соскребать ногтями прилипшие к колесам ЯКа студенистые комочки.
Поручник стоял за спиной и ждал, когда инструктор перестанет заниматься никому не нужным делом.
— Пан инструктор, — не вытерпел все-таки поляк и протянул руку. — Добже, пан инструктор! Дзенькую!
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Кухарь сразу смекнул, чего это вдруг вздумалось «чертовой дюжине» подняться в воздух. Он к месту посадки рулежки приехал с Брагиной на машине с брезентовым верхом.
Кухарь немедля бросился осматривать мотор, лишь сверху закрытый капотом. А Брагина — летчиков. Они курили метрах в пятидесяти от самолета.
Она еще издали увидела на губе у Иволгина полоску запекшейся крови, по начала не с этого.
— Присядьте, — сказала Ната, внимательно оглядев летчиков с головы до пят. — Быстрее! Ниже!
Они повиновались. Без труда присели. Ната успокоилась — целы. Но на всякий случай подала еще одну команду:
— Встаньте! Руки в стороны. — И, нагибаясь, полезла зачем-то в санитарную сумку.
— Сколько можно так стоять? — не вытерпел Иволгин. — Мы же не столбы, люди тоже.
— Вы свободны, — кивнула Ната Огинскому. — А ты, Толя, постоишь. Ничего не случится. — Пряча улыбку, она достала из сумки тампон, смочила спиртом и стала протирать ранку на губе Иволгина.
— Ната, капни! — он высунул язык.
— Тебе, Толя, капитан Парамонов капнет. Можешь не сомневаться. За такой полет, я чувствую, обязательно капнет.
— Мне тоже, — подбегая к ним, сказал Кухарь. — Убить меня мало. Отвалился шарнир дросселя. Трещина. Правда, свежая. Но все равно. Убить меня теперь мало…
— Теперь пусть механик живет, да? — обратился младший лейтенант к поручнику.
— Да, да! — рассмеялся Огинский, догадавшись, о чем речь.
— Все страшное позади, Володя. — Иволгин привлек к себе Кухаря. — Живи на радость маме и авиации. Машина цела. Ты дефект устрани. Мы еще не кончили пылить.
— Уже порядок, командир. Пыли, если позволят. — Вытирая руки паклей, сержант, воспользовавшись тем, что Огинский стал помогать фельдшерице застегивать туго набитую сумку, шепнул на ухо командиру: — К нам Анохин летит. «Дыни» везет. И комэска там тебя ждет. Поехали?
В машину под брезентовый полог следом за Брагиной забрался поручник Огинский. Его место в самолете, место учлета, занял, как и полагалось в аварийном случае, инструктор. Вторая кабина пустовала. Сержант Кухарь устроился на подножке грузовика. Самолет бежал почти по следу автомашины, вроде бы у нее на прицепе. Временами Кухарь, откидывая в сторону худое длинное тело, мотал свободной рукой и кричал:
— Смелей, командир! Смелей газуй. Мне отсюда все видно!
Иволгин, разумеется, не мог слышать этих команд. Он время от времени по грудь высовывался из-за козырька. Так лучше просматривалось расстилавшееся впереди самолета пестрое поле. Ветром вздыбливало его волосы и вышибало из глаз слезу, если Иволгин, стараясь увидеть Нату, высовывался из-за смотрового козырька слишком высоко и надолго.
Ната примостилась возле заднего борта, а напротив сел Огинский. Настроение у поручннка было приподнятое. Он все время, трудно подбирая русские слова, пытался заговорить с фельдшерицей. Она отзывалась нехотя и не всегда, думая: «Смешной. Выпал человеку случай пробежать по лезвию бритвы, и ему теперь и сам дьявол брат. Помолчал бы, пан. Ведь уже седой. Неужто не наговорился?» Волосы у Огинского были почти белые, редкие. От тряски они рассыпались, свисая на уши. Поручник их подхватывал тонкими пальцами и, откидывая, приглаживал.
Ната без особого интереса встретила весть о том, что в долину прибыли поляки. Ну, прибыли и прибыли. За время хождения по тылам врага она видела немало иностранцев. Сейчас она спешно решала: куда ей с дочерью уехать на жительство. Огинский мешал сосредоточиться.
«Рад, что сухим из воды выскочил, вот и липнет», — злилась
