другой экипаж. Он уже пристегнулся ремнями в самолете и дал разрешение очередному курсанту выруливать на исполнительный старт, когда на столе руководителя полетов задребезжал полевой телефон. Трубку поднял свободный от дел Метальников. И, с кем-то переговорив, со всех ног бросился к Анохину. Увидев Метальникова бегущим, Анохин замер в кабине. Он понял: ЧП. Понял и спросил себя, мысленно прогоняя перед глазами семь действующих аэродромов школы: «Что? Кто? Где?»
— Что? Где? Кто, Георгий Зиновьевич?
Струей от винта с Метальникова сорвало фуражку. Она покатилась по траве, подпрыгивая и вихляя, словно кривой, катящийся с горы обруч. Метальников машинально рванулся догонять, но тут же опомнился и, поворачиваясь затылком к струе, прижался к фюзеляжу «утенка».
— В долине! Иволгин летает, звонил оперативный.
— Ну и что? — быстро перебил Анохин. Слышать от Метальникова «Иволгин летает» было смешно. И Анохин понял: не это главное, не эту весть бегом нес ему Георгий Зиновьевич. В долине случилось что-то. И быть может, опять у Иволгина. Иначе бы Метальников сам не побежал. Но Анохину хотелось отдалить самое неприятное. — Ну и что из того? — успокаивая Метальникова, он пытался острить. — Иволгин уже пять лет летает.
— На рулежном, — отдышавшись, пояснил заместитель. — С поляком, поручником Огинским.
— Давай! — оттолкнув Метальникова от кабины, крикнул Анохин курсанту. — Живей! Поше-ол!
Он сам взял управление, долго вел самолет на бреющем, разгоняя скорость, затем резко перевел в набор высоты и, разворачиваясь на долину Копсан, выругался: «Что он, с ума сошел, Иволгин? И как он смог оторвать решето? Рулежка же теперь настоящее решето! Вот и воюй, Анохин. Тут тебе и после войны будут бои, какие только хочешь!»
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
— Пся-я кре-ев! — ругнулся Огинский, стараясь поймать зарядный бронешланг. А тот все шипел, извивался у Огинского между ног, бился о его новые сапоги. Не давал себя ни взять, ни прижать.
Из-за руля поворота, оправляя под ремнем комбинезон, вышел Иволгин и со спокойной улыбкой перекрыл вентиль баллона.
Стало тихо, только где-то внутри ЯКа, которого остановили подзарядить воздухом, что-то едва уловимо потрескивало.
Поручник Огинский засмотрелся на орла, тот парил над стартом, и шланг вырвался из его рук.
— Пся крев, — опять ругнулся он, но уже весело, глянув из-под руки вверх, и уже непонятно, по какому поводу. То ли потому, что сам не догадался перекрыть вентиль баллона, то ли на большую парящую птицу: не вовремя появилась в его поле зрения.
— Слабовато у вас, — усмехнулся Иволгин, трогая Огинского за плечо. — У нас — покрепче. Ну, садитесь, поручник. Пробежка с поднятым хвостом.
До этого Огинский выполнял простое руление — туда и обратно вдоль дороги, ведущей на станцию.
Иволгин помог ему надеть парашют, хлопнул по спине и стал откатывать ногой баллон от самолета.
Вскоре Огинский запустил мотор, Иволгин полез в заднюю кабину и, усаживаясь, левой рукой натянул очки, а правой пошевелил ручкой управления. «Давай, мол, Огинский, дальше действуй самостоятельно».
Тысяча двести лошадиных сил с ревом понесли ЯК в направлении станции, на ориентир — водонапорную башню, сложенную из красного кирпича.
Иволгин тоже смотрел на ориентир. Самолет раскачивало сильными грубыми толчками снизу. Но едва он поднял хвост — толчки стали мягче, а башня стала видна лучше, вся до основания: открылось взору служебное здание станции — барачного типа мазанка и за ней — длинный грязно-коричневый ряд вагонов товарного поезда. Появился в поле зрения Сташинский, поставленный Иволгиным возле дороги с красным флажком.
Тут Иволгин снова, но уже осторожно, тряхнул ручку, что означало: конец пробежке, убирай газ, плавно опускай хвост и тормози. Чуть погодя сам потянул рычаг назад. Но все осталось по-прежнему. Бежал ЯК-первый, все больше набирая скорость, хотя Огинский полностью затянул сектор газа и еще он, Иволгин, сам продублировал остановку мотора. Но тысяча двести лошадиных сил все несли поляка и русского на красную водонапорную башню. Иволгин схватился за ручку. Он уже почувствовал: произошло непоправимое. И догадался, что именно: «Рычаг сектора газа как-то отсоединился от дросселя, когда тот полностью открылся».
Эта мысль страшила тем, что ЯКу бежать до водонапорной башни оставалось секунд пятнадцать-двадцать. От силы — двадцать пять. А потом…
Нажимом на лапку зажигания можно было выключить мотор. Но такой лапки не водилось в кабине инструктора.
«До башни двадцать пять секунд, — похолодел Иволгин. — А потом старик ЯК попадет наконец на свалку. Но и мы. И кто-то еще. И что-то еще? А что? Красная башня? Мазанка? Товарняк?»
Иволгин шею вытянул, как журавль. Ему теперь полагалось видеть больше Огинского, дальше. Хотя он знал твердо — дальше станции самолет не пробежит. Там ему крышка. Спасение одно: как-то принудить рулежку оторваться от земли. Сейчас. Немедленно. Сию же секунду.
Самого короткого мгновения хватило Иволгину вспомнить, что это он пригнал издалека в долину ЯК с самодельной второй кабиной, как он на нем летал, где бывал.
«Не подведи, старик, вытяни», — взмолился Иволгин, подбирая ручку на себя.
ЯК, покашливая, отделился от земли. Отделился и оживленно трепыхнулся, словно ему тут, в воздухе, вспомнилось свое, его молодость, очереди людей на поклон к нему, тогда сильному ЯКу-первому, диву дивному.
Выкашливая черные сгустки не сгоревших в цилиндре газов, ЯК-первый поднялся метров на пять и, поводя длинным острым носом, закачался.
«Мочи нет, — слышалось в его прерывистом рокоте. — Нет мочи. Дальше что? Что мне делать дальше? Скорость мала. Знаю: до обидного мала. Чуть побольше посадочной. Может, и перелечу через станцию, а может, и нет. Разворачивайся, летчик. Влево разворачивайся. Это тебе сподручней. Авось и отделаешься легким испугом».
В пяти метрах от земли Иволгин, закусив губу, ввел машину в разворот. Сразу сгинули с глаз красная башня, мазанка, грязный длинный поезд. В машине что-то захлопало. То ли в развороте не выдержал нагрузки и сорвался с замков какой-то дрянной люк, то ли задралась на гаргроте прогнившая фанера и теперь билась о что-то. У Иволгина внутри тоже что-то натянулось и хлопнуло. Сделалось жарко, как в поединке, с «фокке-вульфом». Он крепче уперся ногами в педали, до боли в пальцах сдавил ручку. Он знал — станция не сошла с их пути. Ее просто закрывало поднятым в развороте крылом. Она еще рядом. Станция. Сейчас самолет движется на препятствие плашмя, силой инерции. «Увеличить крен! — подумал Иволгин. — Нельзя. Нужно потянуть ручку — увеличить угловую скорость вращения. Нужно, но нельзя. У ЯКа мочи нет, скорости нет. Но попробовать все-таки нужно!»
Самолет угрожающе задрожал. Крыльям не хватало опоры. Задрожал и скользнул к земле опущенным крылом. Иволгин ослабил нажим на
