Добже?
То, что он обратился к ним по-польски, еще больше развеселило офицеров.
— Добже, добже!..
Рулежный ЯК-первый, с хвостовым номером 13, стоял на трех якорях, под чехлом за полевыми авиационными мастерскими, носом в сторону самолетного кладбища. Не заступись за эту машину сержант Кухарь осенью сорок второго года в Муюн-Кумах, где она перевернулась кверху брюхом, ее бы и сожгли в песчаных барханах. Трое суток вытаскивали «чертову дюжину» из песчаного моря.
У себя на аэродроме Кухарь выправил ЯКу смятые ребра, живот. Поставил ему другой мотор, тоже побывавший в аварии, но покрепче. Подварил шасси, написал на фюзеляже красным эмалитом: «Умираю, но не сдаюсь» — и преподнес самолет инструкторам как рулежный.
За это полковник Анохин наградил Кухаря часами.
По формуляру «Яковлев-первый» с хвостовым номером 13, ветеран самолетов этого типа в Синеморской школе, вывез на себе дивизию летчиков. Всем дал почувствовать силу своих скоростей, боевого оружия, показывал небо в солнечный день, при луне, в дождь.
ЯК-первый еще и теперь, уже слиняв неузнаваемо, возил пилотов.
Все это Иволгин рассказал полякам по пути к рулежному самолету. Здесь он пожалел, что не говорит по-польски. Но его, кажется, поняли. Во всяком случае, ни один из слушателей не покривился, чего боялся младший лейтенант, когда с рулежки стащили чехол и она предстала во всей своей неприглядной старческой немощи.
Не рассказал Иволгин только того, что это он перевернулся на «чертовой дюжине», сажая машину вынужденно, о чем он тоже всегда вспоминал, подходя к старому самолету…
Рядом шагали тоже летчики, правда другой страны. Но это ничего не меняло. У всех летчиков земли судьбы похожи, происшествия — тоже. Зачем перепевать будничное? Лучше ему, Иволгину, тут перейти прямо к делу. В том, что дело у него пойдет хорошо со слушателями, Иволгин не сомневался. Раз поляки прежде летали, притом на боевых самолетах, они поймут его без переводчика и словаря. Ведь принцип устройства самолетов и законы, по которым самолеты летают, повинуются человеку, одинаковы во всем мире. Поймут.
Вначале Иволгин сам забрался в кабину рулежки, в переднюю, курсантскую, оборудованную так же, как в любом боевом ЯКе.
В инструкторской кабине имелось лишь самое необходимое: педали, ручка, сектор газа. Прежде были кое-какие навигационно-пилотажные приборы, но их давно растащила спецслужба. Теперь на приборной доске в задней кабине рулежки зияли дыры.
Навалясь грудью на борта, поляки внимательно следили за действиями инструктора и отвечали разом, если инструктор задавал вопрос. Иволгин спрашивал их чаще так: ткнет в какой-нибудь прибор пальцем, замрет на секунду, а потом скользнет по лицам взглядом, прислушается к голосам, если не уловит смысла слов, не поймет их совсем. И по тому, как зазвучат голоса, засветятся лица слушателей, определит, кто из них лучше знает, и скажет тому «да», другому «нет».
А если на его вопросы отвечали без промедления, Иволгин живо подымал кверху большой палец:
— Отлично, славяне! Чувствую, дело у нас пойдет!
Потом он стал каждого усаживать с парашютом в переднюю кабину, условно отдавал команды на взлет, на посадку, следя, что получается, кто как реагирует на его голос, управляется с командными рычагами, как скоро и безошибочно ли находит рычаги.
Уже часов в десять Иволгин оставил слушателей одних тренироваться, а сам направился в мастерские за инструментом, снять капоты с мотора, чтобы не перегревался, и найти баллон со сжатым воздухом. В мастерских он и баллон нашел. Только сам нести не решился — больно тяжелый.
В степи, недалеко, прижав к щеке ладонь, расхаживал невысокого роста курсант.
Иволгин его окликнул:
— Чего прохлаждаетесь? Почему не на старте?
— Зуб болит, товарищ младший лейтенант. Болит, спасу нет.
То, что у курсанта болит зуб, Иволгин догадался, по виду не подал.
— Всего-то? Обратились бы за помощью к Брагиной.
— Обращался, товарищ младший лейтенант. Посоветовала ехать в медчасть и вырвать зуб. Или не обращать на боль внимания.
— Не хнычьте. Будет вам спас. — Иволгин подвел курсанта к баллону. — Поднимайте с комля… — Сам взялся за вентиль. — Раз, два… Дружно!..
Шагая впереди, Иволгин, пройдя метров пятьдесят, спросил:
— Ну как? Помогает?
— Будто рукой сняло, товарищ младший лейтенант, — засмеялся курсант. — Где вы только были раньше.
— То-то…
Сняв боковые капоты с мотора, Иволгин вместе со слушателями проверил заправку самолета. Затем, уложив в чашу сиденья второй кабины чехол, спрыгнул на землю и призывно махнул рукой:
— Пошли, подымим! Покурим, славяне. И начнем. Не будем время терять.
Огинский не курил. Ему Иволгин поручил заправить рулежку воздухом.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Теперь в Синеморской школе было несколько отделений. Все они размещались на разном удалении от Солнцегорска.
Хозяйство Анохина теперь представляло собой нечто вроде пчелиного роя, быстро размножавшегося на пустом месте в степи, куда рой занесло случайно ураганным ветром.
Хотя полковник Анохин и считал, что он не прирос и никогда не прирастет душой к школе, что он строевой командир, боевой летчик, ему было все ж приятно услышать на одном из совещаний у командующего округом: «Синеморская сейчас комбинат летных кадров. А вклад ее воспитанников в общее дело победы над врагом безмерно велик на всех этапах войны».
Комбинатом Синеморская стала в последние годы, подчеркивалось на том совещании. Значит, уже при нем, Анохине, с чем он молча соглашался и был доволен.
Не без гордости за себя, за свою деятельность в тылу подумал он и сейчас, когда вышел из «эмки» и увидел на фронтоне штаба плакат: «День, прожитый без борьбы за счастье и благополучие народов нашей Родины, — бесцельно потерянный в жизни день». Это были слова и его девиза, Анохина. А на старте увидел глянцевитые, вымытые с мылом самолеты, праздничный строй авиаторов, прятавших от него в задних рядах одетых в латаные комбинезоны. Извещая начало полетов, дежурный поднял авиационный флаг на командном пункте. И сейчас же в небо потянулись вереницей похожие на стрекоз учебные машины. Здесь Анохин окончательно пришел в себя после бессонной ночи, хотя и не любил иметь дело с легкомоторными УТ-2. Он с удовольствием поверял технику пилотирования курсантов Парамонова и охотно всегда заглядывал в долину, где все было боевое — машины, задачи. Там и порохом пахло, как на фронте, казалось Анохину. И жили там люди, как на фронте, в землянках. Тем не менее сейчас он ждал, даже с нетерпением, когда ему предложат прокатиться на учебном.
А Метальников, не чувствуя перемен настроения у начальника, побаивался: испортит тот праздник рождения летчика, который готовится годами.
Первые курсанты, с кем Анохину предстояло летать, были из группы лейтенанта Лукина.
Угловатый, с
