о том, что в долину прибыла группа офицеров Войска Польского, быстро распространился по всему городку. Разные догадки строились на этот счет. И только сержант Кухарь сразу безошибочно сказал, зачем пожаловали к ним иностранцы.
— Какие там они поручники, военные атташе? — заспорил Кухарь с курсантами в ожидании инструктора. — Это они так заявили. Атташе в Москве, в посольстве, — развивал дальше свою мысль сержант. — И никакие они не военпреды. Военпреды едут на заводы. Эти поляки наверняка летчики. И приехали к нам осваивать ЯК. А переучивать их будет наш командир. Вот посмотрите. За тем младшего лейтенанта и вызвали срочно в штаб. На именных моих уже… — Кухарь размашисто выбросил перед собой согнутую в локте левую руку, заскорузлой ладонью правой оттянул промасленный рукав комбинезона, глянул на часы и протяжно свистнул. — Плохи ваши дела, братцы. Не отвертеться нашему командиру. Союзники прибыли. Вас теперь, в лучшем случае, раздадут другим инструкторам. А то и переведут в резерв или в караульную роту. Наплачетесь.
Увидев бегущего к ним Иволгина, сержант полез под самолет как бы сливать отстой бензина и громко затянул песню:
А наутро слышен ропот:
Нас на бабу променял…
Обычно, когда Иволгин являлся на якорную стоянку, Кухарь первым делом рапортовал ему о готовности самолета к полетам.
В этот раз даже курсанты отвернулись от Иволгина, вроде их неожиданно заинтересовало что-то в конце стоянки.
Не понимая, в чем причина, Иволгин, окликнул Кухаря и стал ему рапортовать:
— Товарищ сержант! Самолет к полету не готов…
— Готов! — покраснел Кухарь. — Готов, товарищ командир! — повторил он, козыряя и вытягивая худую длинную шею.
— В чем же дело, товарищ сержант? Что за ропот вы слышали? Кто кого и на какую бабу променял? Объясните!
— Народная песня, товарищ командир, — начал вилять Кухарь. — Народная песня. — Он скосил на курсантов плутовски поблескивавшие глаза: — Про Стеньку Разина. Разве вы ее не знаете?
Теперь, догадываясь, почему его подчиненные отчужденно встретили, и удивляясь, как они могли узнать о его разговоре с командиром эскадрильи, который велся в штабе при закрытых дверях, Иволгин несколько приободрился.
— Олени! — сказал он с улыбкой курсантам. — Наказать бы следовало вас за бабий ропот. Летчики так не поступают. Да уж ладно. Расстанемся друзьями. Вы направляетесь в распоряжение лейтенанта Шмакова.
Он отправил курсантов и строго уставился на механика.
— А ты, Кухарь-ухарь, свое получишь за народную песню! Твоя обработка? Ты ребят взбаламутил?
— Так точно, товарищ командир, — опять вытягиваясь, но уже смелей и наглей ответил механик. — Так точно! Обидно стало за ребят. Другим везло. А эти давно начали подлетывать. Ну, раньше машин не хватало, горючего. Теперь, кажется, все у нас железно. И вот, пожалуйста, радуйтесь! Прибыли переучиваться поляки. Подвиньтесь, ребятки.
— Короче, Кухарь!
— Короче, могли бы отвертеться. Я понимаю, приказ. Но я знаю вас, товарищ командир. Могли бы.
— Выключай! Довольно! — не вытерпел Иволгин. — Пора тебе того… Володя. Разбираться не только в авиационной технике. Поляки наши союзники. Соображать надо. Ведь тебе двадцать стукнуло.
— Двадцать один. Разменял третий десяток.
— Тем более, старина. — Иволгин пошел от самолета.
Кухарь с виноватым видом увязался следом.
— Да разве я против, чтобы учить поляков. Я тоже за боевое содружество наций. И поляков научим. Но пусть они малость подождут. Вначале своих ребят надо выпустить. Тоже в бой рвутся…
— Хватит, — остановился Иволгин. — Скажи лучше, откуда ты узнал о том, что говорилось в штабе? Под дверью стоял? Подслушивал?
— Кома-анди-ир, — оскорбленно скривился механик. — Я? Под дверью? Обижаете. Фантазией дошел. За войну научился фантазией добираться до всякого такого… Смотрю, кровати в новый самолетный ящик потащили. Эге, думаю, ясно. Надолго устраивают. А что у нас можно делать долго иностранцам? Только учиться. Тут слышу, технота подняла гвалт на стоянке. «Кухарь! — кричат. — Куда это твой командир погнал, каблуки сверкают». Вижу, командир нырнул в штаб. И мне все стало ясно: поляки те — летчики и переучивать их Иволгину. Иначе бы его не вызвал комэска. А раз вызвал да еще срочно, то вряд ли отвертится…
Кухарь еще бы рассказывал, но Иволгин его перебил:
— Выключай, Володя. Как-нибудь потом доскажешь. Вот уже идет комэска. На сегодня у нас с тобой все. А завтра, я полагаю, мы снова встретимся. У меня сегодня по плану с поляками наземная подготовка и, пожалуй, рулежка. Посмотрю, как они нашу матчасть знают. Если хоть на четверку знают — начнем пылить.
— Прибегу, командир, подготовлю вам «гроб».
Экономя ресурс боевых машин и горючее, курсантов, всех, кто впервые встречался с ЯКом, прежде чем пустить в воздух, инструкторы обкатывали на земле в «гробу», списанном самолете «спарке».
Иволгин погрозил Кухарю пальцем:
— Не вздумай при них так называть рулежку. И вообще, Кухарь-ухарь… Веди себя осмотрительней. Дело свое, конечно, делай. Но дипломатично.
— Можно не продолжать, командир…
— Тогда беги, — хлопнул Иволгин по плечу сержанта. — А я тоже погнал. Готовиться к занятиям. Времени мало дали…
Получив у старшины новый комбинезон, Иволгин вернулся в землянку. Там уже хозяйничали одни мыши-полевки. Возле зеркала, сверху, извивался, пытаясь достать головы хвостом, скорпион, прижатый к стенке крупным шплинтом.
— Шмакова затея, — догадался Иволгин, усаживаясь за узкий расшатанный стол составить план работы на день. — Знал Мишка: мне еще понадобится зеркало. Варвар… Чем бы дитя ни тешилось…
Кончив писать, Иволгин сунул в планшет тетрадь, прихватил на всякий случай шлемофон и пошел будить поляков.
Солнце уже взошло. В долину с гор сползали кустистые отрепья тумана.
Еще издали Иволгин увидел: дверь открыта настежь, а подойдя ближе, услышал, как поляки то по слогам в одиночку, то молитвенно хором твердят по-русски слова:
— Вижу… Понял… Инструктор… Нет…
Звонче всех звучал голос старшего в группе польских офицеров, поручника Огинского.
— Я думал, вы спите, — входя, сказал Иволгин.
Все трое быстро поднялись.
— A-а! Пан инструктор! Прошу, прошу.
Иволгину подали мягкий стул. Этот стул он видел в комнате у Нюси. Справа у входа, на глухой стороне самолетного ящика, висел ковер, который Иволгин раньше тоже видел в комнате буфетчицы, и подумал, что все это работа Зорки. Старшина, похоже, со всей долины стащил лучшее в жилище, приготовленное им для офицеров Войска Польского.
Отодвигая ногою стул, Иволгин с неловкостью пожал плечами:
— Какой я вам пан, товарищи! Я сын железнодорожника. Родом с Кубани.
— Не-ет! — засмеялись они, видно, вспомнив тут, как Иволгин держался в штабе. — Пан. Ты пан, инструктор! Понял?!
— Ну, если так, раз я пан — одевайтесь! Начнем, — Иволгин вытянул руки на уровне плеч и для ясности помахал ими. — Займемся делом.
