комнатам и от нечего делать обметая шваброй в углах паутину, Анохин всюду нарывался на следы рук, следы проказ маленькой Валюхи-цокотухи, и в довершение той мрачности, той душевной неслаженности, какая накопилась в нем после разговора с Москвой, Метальниковым, Галиной Михайловной, к той его грузной ноше прибавилась новая, пришедшая с мыслью о Нате. Анохин лег поздно. Все думал о том, что ему, вероятно, не суждено видеть Нату возле себя всегда, всю жизнь.
Как-то уже после отъезда матери он прилетал в долину экзаменовать летный состав и накоротке поговорил с Натой.
После волны методических совещаний, вызванных «пропагандой стажировочной хроники», Анохин сменил самолет. Теперь начальник появлялся на аэродромах школы лишь на истребителе с ярко-красной стрелой во весь фюзеляж. Чаще, чем где-либо, и обычно неожиданно, без связи, он появлялся у Парамонова и до посадки ястребом проносился по пилотажным зонам, нападая на зазевавшихся. Тому, кто не замечал «красную стрелу» (так теперь называли самолет начальника), не обнаруживал ее первым, а следовательно, позволял атаковать себя с ходу, Анохин, будь то курсант или летчик, в приказе объявлял выговор. Уже через неделю подобных экзаменационных полетов Анохина «красную стрелу» и курсанты, и летчики обнаруживали далеко на подходе. И Анохин нередко сам себе объявлял выговор за плохую осмотрительность в воздухе. В этот день с ним случилось еще худшее. Раньше «красная стрела» появлялась на большой высоте и атаковала обычно зазевавшегося со стороны солнца. Излюбленный прием Анохина изучили, к нему привыкли. Меняя тактику, Анохин стал прижиматься к горам и нападать снизу. И вот здесь-то он и попался основательно. На сей раз он, вторгнувшись в зону долины, вдруг увидел выше себя и чуть сзади пару «Яковлевых» с замасленными животами. Почему-то именно забрызганные маслом животы ЯКов бросились ему в глаза вначале. Нырять вниз было бессмысленно. Анохин вильнул вправо. И в ту же сторону вильнул «Яковлев», висевший над «стрелой» сзади справа. Поняв: какие-то молодцы из Особой Парамонова, следуя на задание, разглядели на фоне гор вредную «стрелу», подкрались к ней и берут в клещи с намерением привести под конвоем на свой аэродром, Анохин принял решение больше не сопротивляться. Подумал: «В данной ситуации вырваться можно. Свои стрелять не будут. А окажись я в клещах врага… Кто знает?» И Анохин, качая головой, сам над собой посмеиваясь, послушно, под нажимом конвоя, пошел на снижение.
Все это видели со старта. Прежде чем Анохин после посадки успел спросить Парамонова: кто те молодцы, он услышал в «квадрате» веселые возгласы: «Шмаков со своим курсантом! Во орлы! «Красную стрелу» в плен заграбастали!»
Было весело и ему, неловко и весело. Выбираясь из самолета, Анохин почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Оглянулся и увидел Брагину в технической куртке с сумкой. Фельдшерица по-за хвостами самолетов направлялась к санитарной машине.
— Наталья Валентиновна, — окликнул ее Анохин. — Что же вы проходите мимо?
Она остановилась.
— Некогда, товарищ полковник. Привет Ильиничне. Пусть на нас не обижается.
— Мать меня тоже бросила, сбежала от сына.
Ната, очевидно, не поняла шутки.
— Ну, мама не бросит. Это вы зря, Евгений Александрович.
А после, как он спросил, хорошо ли ей тут, нравится, неопределенно пожала плечами.
— Нравится. Но делать мне тут нечего…
Оставив швабру на столе в большой комнате, Анохин заглянул во все шкафы в надежде найти хоть немного вина. Нашел начатую бутылку с шампанским. Только пробку из нее выбило. Наверно, давно. Вино испортилось. Анохин снова налил себе кипятку и, отхлебывая из чашки мелкими глотками, задумался: «Почему ему, легко сходящемуся с самыми различными людьми, до сих пор не удалось найти дорожку к сердцу Наты? Стар он для нее? Кто-то стоит между ними? Или Ната в самом деле верит в чудеса? Все еще верит, что Брагин найдется?»
Пытаясь добиться полной ясности, Анохин начал вспоминать с первого дня знакомство со своенравной крестницей. Ната приковывала его внимание самостоятельностью, верностью памяти мужа и воинскому долгу. Нравилось ему в Нате и то, как она, ласковая по натуре, прятала от него эту свою слабость, вдруг напускала на себя смешную суровость.
Ната приехала в полк в конце июня сорок первого года из Ростова, чтобы повидаться с мужем. Но живым его не застала. Возле могилы мужа Ната потеряла сознание. Анохин на руках принес ее в свой штаб. Там, придя в себя, Ната потребовала, именно потребовала, смешно обращаясь к Анохину: «Научи меня летать! — и уперлась в него мокрыми глазами. — И возьмите в комсомол. Теперь же в комсомоле одно место свободное. На Валькино место возьмите».
Отправлять Брагину назад, в Ростов, Анохин побоялся: немецкие танки перерезали дорогу на восток. А она была беременна. Он подумал и назначил молодую вдову в команду младших специалистов набивать ленты патронами. А позже отправил к матери.
Мать сохранила ее письма, присланные из-за линии фронта партизанской почтой. Писала Ната с грамматическими ошибками, но чувствуя то, к чему обращались ее мысли.
«Ильинична, думаете мне не страшно здесь? — спрашивала Ната в одном из своих посланий. — Очень даже страшно. Особенно, если подумаю, что и Валюха может остаться такой же круглой сиротой, какой росла я».
Так и не выяснив до конца причину, которая мешала Нате услышать его зов, Анохин решил: все дело в нем. Не громко он зовет ее, должно, и с опаской. Вроде бы страшится окружающих его людей, общественного мнения во всей этой любовной истории.
— В Москву! — вслух сказал он, допив чай. — И потом дальше, на запад. Сейчас. Иначе будет поздно. Надо мне хоть под занавес толкнуть фрицев, как они меня толкали до Сталинграда. Затем вернуться к Нате. Она меня услышит. Должна услышать.
За час до рассвета возле многоквартирного дома в центре Солнцегорска, в котором жил начальник школы, затормозила его старая черная «эмка». Из машины довольно резво выскочил Метальников в бриджах, кожаной с «молнией» куртке. Впереди куртка вздулась, словно Метальников прятал под ней крупный арбуз.
По-птичьи, одним глазом, стрельнув в верхние этажи и не увидев в квартире Анохина света, Метальников нырнул в подъезд, широко, через ступеньку шагая, ринулся вверх по лестнице.
На его стук в дверь Анохин отозвался тотчас. Метальникову даже подумалось: начальник спал в прихожей.
— Открывай, Евгений Александрович, свои!
— Что случилось? — впустив раннего гостя и потирая измятое бессонницей лицо, угрюмо спросил Анохин.
— Как что? Весна пришла. Март, товарищ полковник! Здравствуй! Лицо у тебя, замечу, совсем не весеннее.
— Все шутишь, Георгий Зиновьевич… — Анохин пожал протянутую ему руку, поддернул трусы. — Что же все-таки случилось?
— А я разве без случая не могу к
