гримасой заметался по кабинету.
— Ну и логика у нас, у армейцев! Выходит, если бы я не навел порядок, то вернули в полк. Выходит, мне следовало валять дурака… А коль работал, то и продолжай в том же стиле. Ну и логика! — он бросился к Метальникову, который, раскрыв окно, смотрел на горы. На их белых вершинах еще причудливо плескались в красноватом разливе лучи заходящего солнца. — Да и навел ли я порядок, Георгий Зиновьевич? Вон какую пилюлю привез со стажировки Иволгин. Мне привез, разве я не понимаю.
— Много на себя берешь, — возразил Метальников, отходя от окна. — От той пилюли всем полагается поровну. Но мы о том толковали. — Он потер свою крупную бритую голову. — На кой ты, Евгений Александрович, полез к генералу с обидой? Нашел время. Просил бы разрешения прибыть в Москву с обстоятельным докладом о целесообразности возвращения Синеморской домой. Это вопрос государственной важности, тебе вряд ли отказали бы. Ну, а там и свое толкал бы.
Анохин к школе душой не прирос. Ему было безразлично, где той работать после войны.
— От вашего дома и стен, говорят, не осталось, — равнодушно откликнулся Анохин, сам теперь занимая место у открытого окна.
— Земля осталась, товарищ начальник, — обиделся Метальников. — Аэродромы остались. Стены мы выведем лучше прежних. После выстраданного в эвакуации нашим людям никакие трудности не страшны. Здесь у нас, — продолжал он страстно, — тоже, можно сказать, пока одна земля. А если устраиваться капитально, лучше сразу дома. Как ни хорошо в гостях, а дома будет лучше. Здесь нам летать мешают горы, пыльные бури, жара азиатская. Перегреваются и выходят раньше времени из строя моторы. А каково-то людям?
Не оглядываясь, Анохин рассеянно спросил:
— Полковник, что вы предлагаете? Говорите яснее.
— Не понимаю, что вам неясно, товарищ полковник, — перешел и Метальников на официальный тон. — Предлагаю настоятельно добиваться приказа главкома на возвращение в Синеморск. Сниматься с якоря будем частями. Вначале летным эшелоном отправим Особую и следом транспортными самолетами курсантов. На месте Парамонов с ходу возобновит учебные полеты. Ответственность за перебазирование Особой, организацию работы на старом месте можете возложить на меня. Я вас даже прошу об этом.
Анохин ничего не ответил. Он стоял, закинув руки за спину, и, казалось, думал о чем-то совсем не относящемся к хлопотам Метальникова.
Тот, сердито посапывая, снял фуражку с вешалки.
— Разрешите мне идти, товарищ полковник?
— Если у вас все, пожалуйста.
— Завтра в учебной эскадрилье выпускают самостоятельно. Ваше присутствие обязательно, — сказал Метальников, надел фуражку, кинулся к выходу и вернулся.
— Себялюб ты все-таки, Евгений Александрович, — начал он снова, с укором. — Только о себе и печешься. Почему до сих пор не побывал у Тюриной? Давно хотел тебе сказать об этом. Да считал, сам догадаешься. Какой ни был Тюрин, а у него остались жена и дети.
Едва он закрыл за собой дверь, Анохин быстро убрал в сейф бумаги и вызвал своего адъютанта.
— Машину!
Все, чего Анохин наслушался сегодня, как-то само отошло на задний план после упрека Метальникова. В самом деле. Почему он до сих пор не навестил семью Тюрина? Не любит, видите ли, Галину Михайловну. Не верит, что гибель мужа для нее большая утрата. Пускай даже так. А судьба детей Тюрина разве не должна интересовать начальника? Тем более что не кто другой, как он, Анохин, оторвал отца от детей, снял с должности комэски Особой эскадрильи и послал на фронт.
«Это не наказание. Это сейчас главное для любого, — пытался оправдаться Анохин перед самим собой. — Гибель в бою за Родину — дело чести. — И все-таки сердце его не стало биться спокойней. — Верно заметил Георгий Зиновьевич», — с досадой думал Анохин, усаживаясь в старенькую «эмку» рядом с шофером.
— К Тюриным едем! Где живут, знаешь?
— Кто же этого не знает? — вздохнул шофер, не раз возивший капитана Тюрина. — Отлетался Василий Петрович. Только куча детей после него и осталась.
Услышав такое от шофера, Анохин прижался к спинке сиденья и затих.
Галина Михайловна ужинала со своим Алешкой. Все остальные дети, ее и Старчакова, в другой комнате готовили уроки. Она догадалась, зачем пожаловал Анохин. Поскольку прошло более месяца с того дня, как Тюрина получила похоронную и все, кто хотел выразить ей свое сочувствие, это сделали, — она встретила Анохина веселым всполохом, делая вид, будто польщена визитом начальника и уже забыла о непоправимом семейном горе.
— Входите, пожалуйста, полковник, — засуетилась она, кокетливо поводя густыми черными бровями. — Садитесь с нами ужинать. Такому молодому красивому гостю всегда рада. — И, не давая опомниться, с улыбкой продолжала: — Свататься пришли, что ли? Мы — пара. Ровесники. Притом вы холостой. И я теперь женщина не занятая. Многодетная, правда…
— Послушайте, Галина Михайловна, — грустно заговорил Анохин, когда Тюрина умолкла. — Вам нужно что-нибудь, — у него едва не вырвалось: «от меня», — от командования? Семья у вас не малая. Что вам нужно?
Произнес он это с истинным сочувствием.
Галина Михайловна моментально притихла, отпустила Алешку и снова села.
— Спасибо, — с заметным волнением и смущением на лице за свое скоморошничество ответила Галина Михайловна. — Только я крепкая. Сама ребятишек выкормлю. Спасибо вам, что хоть поздно, а зашли. У командования хватает других забот. И дети не будут на него в обиде. — Тем не менее, верная своей натуре, Галина Михайловна, немного успокоившись, опять кокетливо пошевелила бровями. — А за меня не беспокойтесь. Говорят, после войны мужчин сами женщины делить будут по справедливости. Авось и Тюрину не обойдут. Обойдут — не заплачу. Детьми раньше обзавелась. Так что, товарищ полковник, летайте спокойно. На вас я не в обиде. Война идет. Война…
От Галины Михайловны Анохин направился прямо к себе домой. С квартиры позвонил Метальникову, просил замещать его, ссылаясь на недомогание.
Анохин чувствовал себя неважно. Ничего не болело и в то же время болело все тело, как при гриппе. Он вскипятил чайник. Но не нашел чем заварить кипяток и, запершись один в большой пустой квартире, пил просто подслащенную воду.
Домой он не заглядывал порядочное время отчасти потому, что в комнатах у него сейчас стояла серость и тишина, отчасти и забывал о доме, увлекшись делами какой-нибудь дальней эскадрильи.
С тех пор как уехала мать, а Ильинична уехала после бегства Наты, в квартире никто не убирал, и Анохин даже в шкафу под стеклом, где стояла посуда, видел пыль и паутину. В кабинете, давно не проветриваемом, пахло затхлым табачным дымом. В постели под подушкой он обнаружил гнездовье каких-то маленьких мушек, вылупившихся неизвестно из чего за время отсутствия хозяина.
Бродя по
