Пройдемся немного, Толя.
— Давай вон до той голубой звезды, — предложил Иволгин. — Это в созвездии Андромеды. Знаешь, кто такая Андромеда?
— Откуда мне знать, — вздохнула Ната. — Спроси, кто такой Овод, отвечу: командир нашего партизанского отряда.
— Андромеда — дочь царя Кефея, принесенная им в жертву морскому чудовищу и спасенная Персеем.
Ната не захотела слушать дальше.
— Опять жертвы. Не надо…
Иволгин вернулся к прежнему разговору.
— Есть угол атаки и у человека, Ната. Вот мы с тобой идем и чувствуем — нас обтекает воздух. А раз чувствуем — значит живем. И чем сильнее встречная струя воздуха, тем острее ощущаешь то, что ты живешь. Так и самолет…
— Тогда побежали. — Она весело засмеялась и побежала к своей землянке.
Иволгин, догнав ее, крепко схватил за руки.
— Перестань, — Ната недовольно свела брови. — Отпусти. Не то в штопор сорвешься. — И тут же ласково добавила: — Пусти, Толя. Дети, может быть, проснулись.
Взбежав на крышу, Ната приложилась ухом к трубе и возвратилась к Иволгину.
— Спят, жуки. Тихо.
И здесь он ей сказал:
— Ната! Давай мы с тобой на пару выкопаем землянку.
— Это как же понимать? — опять весело засмеялась она. — Как, объясни?
— Очень просто, — Иволгин ковырнул носком сапога под собой землю. — Разве тебе не надоело жить вот так, по-цыгански?
Ната положила руки ему на плечи.
— Хороший ты парень, Анатолий. Но, оказывается, тоже не шибко грамотный. — Потом сняла шлемофон и, возвращая Иволгину, с холодком произнесла: — Иди отдыхай, Персей. Меня спасать не нужно. Пробежись, Толя. Пусть тебя ветерком обкатит…
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Случайно оказавшись в этот день на первой «точке» и пережив немало неприятного, Анохин, однако, решил остаться на ночь в эскадрилье Парамонова. Здесь, в долине, к Анохину опять вернулось его обычное рабочее настроение. Он это почувствовал, вдоволь наглядевшись на зажатую с севера и юга горами полосу земли, на боевые самолеты, облака рыжей пыли; когда увидел людей, перебегающих от самолета к самолету с патронными лентами, услышал пулеметно-пушечную стрельбу в воздухе и крики в стартовом динамике: «вижу», «атакую», «прикрой».
В этом мире разнообразных оглушающих звуков, серых, неприглядных на вид картин с суетливыми людьми и дымно курящейся под ногами землей Анохин всегда забывал о своих душевных болячках. Забыл о них и сейчас, думая о событиях дня, своем отношении к ним и о людях, которые за один день принесли ему массу неприятных хлопот. В этом была его печаль и радость. Ведь без тех людей он никто. Ну, а хлопоты — они везде.
Эскадрилья Парамонова теперь работала по типу запасных авиаполков, где переучивали и совершенствовали боевое мастерство офицеров-летчиков после госпиталя и пребывания в резерве. С той разницей, что у Парамонова еще обучали курсантов. Сегодня комэска жаловался Анохину: лучше пять курсантов, чем один слушатель. Курсант во всем полагается на инструктора. Офицеры-слушатели в большинстве верны своему чутью. У них своя программа, в которую не входит учиться заново. С чем Анохин не мог не согласиться, вспомнив капитана Котлова.
Скандальное дело усатого гвардейца Анохин, по существу, похоронил в себе. Правда, летал гвардеец столько под наблюдением Шмакова, пока тот сам ему не сказал: «Хватит!». Ну, с тем и отбыл в свою часть.
С офицерами союзной армии встречались вообще в первый раз. Тут и Парамонов, и Анохин ожидали всего. Но уже по одному тому, как поляки вступились за инструктора, Анохин понял: Иволгин успел чем-то пленить своих слушателей-иностранцев и в работе с ними, по-видимому, никаких серьезных осложнений не произойдет. Можно было историю с полетом рулежного самолета тоже замкнуть на себе, возвращаться в Солнцегорск и хорошо выспаться после вчерашней бессонной ночи. Но… За капитана Котлова Анохин получил взыскание от командующего округом. Командующий узнал о скрытом происшествии, вызвал начальника школы и сказал: «Вот что, товарищ полковник! Если вы не стремитесь к генеральским лампасам, берегите хотя бы свои полковничьи звездочки. Кто вам позволил безнаказанно отпускать воздушного хулигана? Объявляю вам выговор. И стоимость ремонта самолета — за ваш счет».
Вспомнив сейчас и об этом, Анохин решил: он не может, не имеет права не сообщить в округ о полете Иволгинa с поручником. И тут никак нельзя было ничего не предпринять в отношении Иволгина. Следовало, ну, минимум, проверить технику пилотирования. В условиях ночи, посчитал Анохин, будет убедительнее. День есть день! А ночью еще далеко не многие могут пилотировать истребитель и не всякому он дается.
Все это Анохин еще раз заново обдумал, взвесил глубокой ночью, отдыхая на старте после контрольных кругов с курсантами.
Прошлый день был для него трудным, как никакой другой. Анохин испытывал предательскую слабость во всем теле. Его тянуло прилечь.
«Пожалуй, полежу. Вот на скамейке. Полчаса еще до конца суток. Можно. А потом развеюсь. Иволгин в полете взбодрит. Полежу».
Он лег, расслабленно вытянулся, слепил веки и в полусне вдруг почувствовал: его пнули коленом в бок. И голос:
— Ну-ка поднимайся, сак. Что тут тебе, чайхана? Развалился…
— Виноват! — Анохин медленно сел. — Я думал, полковнику можно.
Перед ним стоял приземистый курсант с повязкой дежурного по старту.
Молодая луна своим неверным свечением подвела дежурного. К тому же, если на посадочной гасили прожектор, темнота как бы сгущалась еще сильнее. В эти секунды не меркли в глазах только фонари «летучая мышь» да аэронавигационные огни самолетов. Дежурный узнал Анохина, когда тот поднялся.
— Да, да! Полковнику можно. Спите. Извиняюсь.
— Вот это ни к чему, — заметил Анохин уже строго. — Инструкции писаны и для полковников. Никому — так никому! Больше не буду, — и направился на свет фонаря СКП, возле которого топтался комэска с микрофоном.
Сутулясь, словно охотник, почуявший дичь, Парамонов прислушивался к голосам в динамике, время от времени вскидывал голову, поднося к губам микрофон, и отвечал летчикам, блуждавшим где-то высоко в звездном небе:
— Вас понял, «Беркут». Разрешаю.
Или повышенным тоном кого-нибудь вызывал сам:
— «Беркут». Я — «Тюльпан!» Меня слышите?
Появление начальника СКП Парамонов заметил не сразу. И не ответил, когда Анохин спросил его, сверяя часы:
— Сколько сейчас на ваших, Герман Петрович? На моих без десяти двенадцать. — Оставшись без ответа, Анохин повторил: — На моих уже без десяти двенадцать. А Иволгина я не вижу.
— Младший лейтенант Иволгин здесь, — услышал он сзади. — Прибыл!
Прежде чем направиться к ЯКу-спарке, Анохин предупредил комэску:
— Мы, возможно, пройдем до третьей «точки». Посмотрим, как у них светится ночной старт.
— Им позвонить, товарищ полковник? — кивнул Парамонов, глядя совсем в другую сторону. — Сообщить?
— Не надо. Мы там садиться не будем…
Самолет с
