полковником в передней кабине и младшим лейтенантом в задней набирал высоту с мягким, характерным для ночи гулом. Иволгин чувствовал: где-то рядом затаились горы. Он ввел самолет в разворот, когда высотомер показал две тысячи метров.
Ближе к звездам, казалось, было светлее, но морозно. Под комбинезон Иволгин поддел гимнастерку. Это мало спасало от холода. Он потуже затянул привязные ремни, и стало вроде бы теплее.
Голубые языки из выхлопных патрубков мешали смотреть по борту. Иволгин больше смотрел на приборы, светившиеся таким же светом, какой он видел в ночном полете в кабине «Дугласа». Чтобы не потеряться во мраке, он ежеминутно прикидывал расстояние и курс на свой аэродром. Из зоны связался с «Тюльпаном», убавил яркость подсветки приборов и выполнил два виража. На «горке», когда вводил машину в разворот, услышал в наушниках приказ Анохина:
— Не снижаясь, до третьей «точки». Там круг и обратно. — И вдруг Анохин спросил спокойным, домашним голосом: — Иволгин! Куда же уезжает Наталья Валентиновна?
Это Иволгин не ожидал услышать. Он помедлил с ответом, но потом все-таки сказал тоже ровно, будто они после долгой разлуки встретились на улице и вспомнили их общую хорошую знакомую.
— Не знаю, товарищ полковник. Мне она тоже не докладывала.
Больше они до самой посадки не обмолвились ни единым словом. И не о чем было им больше говорить. Младший лейтенант задание знал, вел машину уверенно. А полковник не имел привычки поправлять правильное и помалкивал. Ну, а что касалось личного — они выяснили, поговорив без свидетелей. Хотя и накоротке, но с полной для себя ясностью.
А возможно, замолчали они потому, что этот совместный полет каждому напомнил нечто похожее из прошлого.
Анохину — его полет в паре с сержантом Брагиным в июле сорок первого года на прикрытии ТБ-3. Полет на «ишачках» и трудная посадка в сумерках при кострах.
«Замечательная была машина «ишак», но ЯК, безусловно, лучше. И Брагин летчик был замечательный, только Иволгин подготовлен сильнее, — отметил про себя Анохин. — Если бы в июне сорок первого мой полк имел ЯКи и летчиков, хотя бы через одного, подготовленных, как Иволгин, и то же имели соседи, фортуна, пожалуй, повернулась к немцам спиной не под Сталинградом, а где-то раньше».
А Иволгин, приближаясь к аэродрому, который с высоты ему представлялся селением небольшим, в одну улицу, освещенную густо, но неярко, вспомнил свой полет к фронту в августе прошлого года, Саратов и Волгу, опять зажегшие огни.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
На земле, на линии заправки самолетов, Анохин, отпуская Иволгина, предупредил:
— Утром, до начала работы, принесите мне летную книжку. Без моей оценки этого полета работать вам со слушателями запрещаю.
У Анохина уже подкашивались ноги от усталости. Но спать ему больше не хотелось.
Чувствуя, что не уснет, если ему даже сейчас, здесь, в долине, найдут звуконепроницаемую комнату, Анохин подошел к комэске, протянул руку к микрофону.
— Вы свободны, Герман Петрович. Разрешаю идти отдыхать. Привет Фаине Андреевне.
Решительно отстраняясь, комэска переложил микрофон из руки в руку.
— Извините, товарищ полковник. Вы сейчас не в форме. С четырех часов на ногах? Нам в ваше отсутствие звонил Метальников. Спрашивал, где начальник. Мы ответили — в воздухе. Сядет и пойдет спать.
От них чуть поодаль, закинув руки за спину, стоял Старчаков и выжидающе раскачивался.
Анохин обернулся к нему, насмешливо кривя губы:
— Это вы, Парамонов, конечно, решили с комиссаром?
Фонарь освещал лишь плановую таблицу, лежавшую на столе руководителя полетов. Старчаков вряд ли видел выражение лица начальника, но что тот сказал, он уловил и медленно направился к столу.
— Да, товарищ полковник. Мы с командиром эскадрильи так решили. Идемте, я вас отведу к себе. В поре моей сейчас немножко сыровато. Мартовская подпочвенная вода в одном углу появилась. Зато тихо. Тихо всегда. Моя ведь нора дальняя.
— Ну что ж, — не стал возражать Анохин. — Ведите, Федор Терентьевич. Вы со своим командиром спелись — вам и не прикажешь.
В городке в тот час не спали только часовые. Возле штаба их окликнули:
— Стой, кто идет!
Ответил Старчаков. Они обогнули штакетную изгородь, от которой пахло эмалитом, и вышли на серевшую в траве узенькую дорожку.
Луна уже завалилась за горизонт. Вернее, ее в пути над долиной перехватила другая горная гряда и закрыла собой. Анохин молча шагал сзади Старчакова, потом внезапно остановился:
— Это кто не спит, Федор Терентьевич?.. Вон там справа.
Метрах в двадцати от них справа светился дверной проем самолетного ящика. На пороге сидела женщина в шинели внакидку. Старчаков узнал в ней Парамонову.
— Фаина Андреевна. Подойдем
Услышав шаги, Фаина Андреевна вскочила.
— Кто здесь?
— Это я. — Анохин извинился. — Не пугайтесь. Вы почему до сих пор не спите?
Она поправила сползавшую с плеч шинель мужа и ответила шепотом, немного кокетничая:
— Любовь не дает, Евгений Александрович. Чужая любовь. — Показала ему книгу, заложенную пальцем на середине. — «Жан Кристоф» Роллана. Читали?
— Давно когда-то! — Взяв книгу, Анохин повертел ее. — Помню, не понравилась. Слащавая любовь.
— Ограниченные вы все же люди, военные, — вздохнула женщина.
— Это как на военных посмотреть, — ответил он. — Вряд ли кто из гражданских, Фаина Андреевна, знает больше нас обо всем. Ну, а в вопросах любви — согласен.
— Герман Петрович скоро явится, — возвращая книгу, сказал Анохин. — Теперь уже скоро.
Безнадежно махнув рукой, она стала опять поправлять на плече шинель.
— Это скоро у нас длится больше года, товарищ начальник, — голос ее здесь дрогнул, зазвучал со слезой. — Если не секрет, скажите, пожалуйста, когда мы вернемся в Синеморск? Говорят, скоро подадут эшелон под погрузку.
Не зная, что ответить, Анохин попятился от нее, увлекая и Старчакова.
— Секрет. Военная тайна, Фаина Андреевна. Спокойной ночи.
— Федор Терентьевич, — недовольно спросил он, едва у них сзади темень проглотила тоненькую фигуру женщины, — откуда берутся слухи о возвращении в Синеморск? Второй раз сегодня об этом слышу.
— Не знаю, товарищ полковник. Видимо, само время, сама обстановка их к нам засылают.
— Но, комиссар, лично вас это все равно не оправдывает. Развейте вредные слухи. Они отразятся на работе. Рано заговорили о перебазировке. — Споткнувшись о что-то, Анохин со смешком набросился на замполита: — Вы куда меня тащите? В преисподнюю?
— Уже пришли. Вы споткнулись о трубу моей хаты.
— Темно как стало. В такую темень хорошо летать, Федор Терентьевич. Огни на земле видны далеко. Даже светлячки видны на земле.
— Ну, насчет светлячков вы, положим, подзагнули, товарищ полковник. Для меня, конечно, для офицера от инфантерии, — рассмеялся Старчаков, нащупывая ногой вход в землянку, — подзагнули?
— Подзагнул, —
