натянутой до предела.
— Они не имели права, — сказал он наконец.
Я кивнула.
— Да.
— И я должен был раньше понять, что в классе это обсуждают.
— Ты не можешь контролировать все.
— Но должен был хотя бы попытаться.
— Матвей.
Он резко развернулся ко мне.
— Что? Что ты хочешь сейчас сказать? Что я хороший отец и не виноват? Потому что, знаешь, мне что-то сегодня не верится в эту удобную терапию.
Я смотрела на него несколько секунд.
Потом подошла совсем близко.
— Я хочу сказать, что ты живой человек, а не бог. И да — иногда этого достаточно.
Он болезненно усмехнулся.
— Не сегодня.
— Именно сегодня особенно.
— Ты не понимаешь.
— Тогда объясни.
Он провел рукой по волосам.
Сел на край стола, будто ноги больше не держали.
И заговорил тихо, глядя в пол:
— Я столько лет строю вокруг нее безопасный мир. Дом. Режим. Школу. Людей. Делаю все, чтобы у нее была опора. Чтобы компенсировать то, чего не дала мать. И все равно находятся двое маленьких уродов, которым хватает одной фразы, чтобы пробить ее в самое больное место.
Я подошла ближе и встала между его коленями.
Ладони легли ему на плечи.
— Знаешь, что я сегодня увидела?
Он поднял на меня глаза.
— Что?
— Что у нее есть папа, который сначала спрашивает “ты цела?”, а уже потом — кто виноват. И что у нее есть дом, куда она может приехать с этой болью. И что у нее есть право плакать, злиться и не быть удобной. Это очень много, Матвей. Гораздо больше, чем есть у многих детей.
Он смотрел так, будто пытался поверить.
Не мне даже.
Себе.
— А еще, — добавила я тише, — у нее теперь есть я.
В его лице что-то дрогнуло.
— Арина…
— Что?
— Ты понимаешь, что сейчас делаешь?
— Да.
— Нет, не понимаешь. — Он взял меня за запястья. — Ты входишь в мою жизнь так глубоко, что назад потом не выйдешь без боли.
Я наклонилась и поцеловала его в лоб.
Очень нежно.
— Поздно предупреждать. Я уже здесь.
И вот после этого он вдруг резко притянул меня к себе.
Обнял.
Так крепко, что у меня защемило сердце.
— Господи, как же я тебя люблю, — сказал он хрипло.
Я уткнулась лицом в его шею.
И впервые за очень долгое время подумала:
даже если будет больно — это все равно стоит того.
Глава 19
Вечером дом был тихим.
Не той пустой, холодной тишиной, которую я почувствовала в первый день. А другой — домашней, уставшей. Когда в комнатах только что были люди, слезы, чай, разговоры, а теперь все будто медленно оседает на свои места.
Лиза отказалась ужинать за общим столом. Сказала, что не голодна, и закрылась в комнате.
Матвей сначала хотел настоять.
Я остановила его одним взглядом.
— Ей нужно побыть одной, — сказала я.
— После такого — как раз не нужно.
— Иногда очень нужно. Чтобы не чувствовать, будто тебя сейчас еще и спасать начнут слишком активно.
Он потер переносицу.
— Мне сложно не лезть.
— Я знаю.
— И меня это раздражает.
— Тоже знаю.
— И тебя тоже?
— Особенно меня.
Это сработало.
Не успокоило, конечно, но хотя бы не дало пойти и выломать дверь в детскую своей заботой.
Мы сидели на кухне.
Пили чай.
Молчали.
Смотрели в пространство.
Иногда любовь выглядит не как страсть.
А как два взрослых человека, которые после тяжелого дня просто молча сидят рядом, и одному от присутствия другого становится не так страшно.
Через полчаса я встала.
— Куда? — сразу спросил Матвей.
— К ней.
— Арина…
— Не спорь.
Он не стал.
Только посмотрел с тем самым мужским выражением, в котором смешиваются благодарность, тревога и бессилие перед тем, что ты не можешь сделать все сам.
Я тихо постучала.
— Лиза?
— Я сплю, — глухо донеслось из-за двери.
— Неплохо для человека, который ответил.
Тишина.
Потом:
— Заходи.
Она сидела на подоконнике, обхватив колени, и смотрела в темное окно. Свет горел только от гирлянды, которую мы недавно повесили вдоль стеллажа. В полумраке комната уже начинала быть ее — живая, теплая, немного лесная.
Я присела на ковер.
Не слишком близко.
— Как ты?
— Нормально.
— Врешь.
— Немножко.
— Уже хорошо. Значит, живая.
Лиза промолчала.
Я тоже не торопила.
С детьми вообще главное — не лезть с правильными словами раньше, чем они сами к ним готовы. Иначе все, захлопнется.
— Они ведь не просто сегодня это сказали, да? — спросила я мягко.
Лиза помотала головой.
— Уже давно.
— Почему не сказала папе?
Она пожала плечами.
— Он бы расстроился.
Я прикрыла глаза.
Господи.
Шесть лет.
Шесть.
А она уже бережет взрослого мужчину, потому что боится причинить ему боль.
— Лиз, — сказала я тихо. — Твой папа очень сильный. Но это не значит, что ты должна защищать его от правды.
— А если он подумает, что я слабая?
— Тогда я лично стукну его чем-нибудь тяжелым.
Уголок ее рта дрогнул.
— Чем?
— Ну… у меня есть образец декоративного кирпича. Довольно увесистый.
Она хихикнула.
Слава богу.
— Знаешь, — сказала я, пересаживаясь ближе, — когда взрослые уходят, дети почти всегда думают, что причина в них. Это как болезнь такая — мозг сразу ищет, что в тебе было не так.
Лиза смотрела внимательно.
— А на самом деле?
— А на самом деле взрослые очень часто уходят по своим причинам. Из-за своей слабости. Глупости. Страха. Эгоизма. Но детям от этого не легче, потому что они все равно чувствуют себя брошенными.
— Тебя тоже бросали?
Я усмехнулась.
— Да.
— И ты думала, что дело в тебе?
— Конечно.
— А потом?
— А потом поняла, что дело было просто в человеке, который не сумел быть рядом так, как мне было нужно.
Она переваривала это серьезно, как взрослая.
— Значит, если мама ушла, это не потому, что я плохая?
— Нет.
— И если ты вдруг когда-нибудь…
Она замолчала.
Я взяла ее за руку.
Маленькая.
Теплая.
Напряженная.
— Лиза. Посмотри на меня.
Она подняла глаза.
— Я не могу обещать тебе, что в жизни никогда ничего не изменится. Потому что жизнь — вредная штука. Но я могу обещать другое.
— Что?
— Что не исчезну молча. Не сделаю вид, будто тебя можно просто вычеркнуть. И никогда, слышишь, никогда не дам тебе подумать, что с тобой что-то не так.
У нее задрожали губы.
И вот тогда она впервые сама потянулась ко мне.
Залезла ко мне на колени, уткнулась лицом в шею и прошептала:
— Можно я буду считать тебя… ну… своей?
Все.
После этого мне оставалось только держаться, чтобы не
