опустил ружье.
Он смотрел на неё теперь не как на врага, а как на призрака.
— Верины глаза, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на боль. — Пустые. И злые.
Он сплюнул под ноги.
— Ну, заходи, коли дошла. Нечего тепло выпускать.
Он развернулся и скрылся в темноте землянки, оставив дверь открытой.
Алена стояла на пороге, чувствуя, как по спине течет холодный пот.
Она нашла его.
Игнат был жив. И он узнал её.
Она переступила порог, и тяжелая, обитая войлоком дверь захлопнулась за её спиной, отсекая серый мир Заблудья.
Глава 9 Разговор и план
Дверь захлопнулась, отсекая серый, влажный мир Заблудья. Скрежет засова прозвучал как поворот ключа в тюремной камере.
Внутри было темно, но темнота эта была теплой, обжитой.
Алена моргнула, привыкая к полумраку.
Землянка Игната напоминала нору барсука, который научился пользоваться инструментами. Низкий потолок, подпертый почерневшими от копоти балками, давил на плечи. Стены были обшиты горбылем, в щели которого был напихан сухой мох.
Пахло здесь густо, до головокружения. Смесью звериной шкуры, крепкого самосада, сушеного зверобоя и старого, немытого тела. Но поверх всего этого лежал запах живого огня и печеной картошки.
Запах жизни.
— Стой там, — буркнул Игнат, не оборачиваясь.
Он возился у двери, набрасывая на железные скобы тяжелый деревянный брус. Потом еще один. И еще.
Три засова.
— Разувайся, — скомандовал он. — Грязь болотную в дом не тащи. Там, у порога, веник. Обметись.
Алена послушно сняла рюкзак, поставив его на лавку у входа. Книга внутри глухо стукнула о дерево.
Игнат, услышав этот звук, замер. Его спина в старом выцветшем свитере напряглась.
— Тяжелое носишь, — заметил он, поворачиваясь к ней.
Теперь, в свете керосиновой лампы, висящей под потолком, Алена могла рассмотреть его лучше.
Вблизи он казался еще древнее. Лицо было похоже на печеное яблоко, изрезанное глубокими бороздами, в которых навсегда въелась сажа. Руки — узловатые корни, с черными, поломанными ногтями.
Но двигался он легко. Пружинисто.
Он подошел к ней, бесцеремонно схватил за подбородок и повернул её лицо к свету.
Алена дернулась, но его пальцы были железными.
— Зрачки не бегают, — пробормотал он, заглядывая ей в глаза. — Бельма нет. Слизи в уголках рта нет.
Он отпустил её так же резко, как и схватил.
— Воду из ручья пила?
— Нет.
— С коровами говорила?
— Нет. Просто прошла мимо.
Игнат хмыкнул, отирая руку о штаны, словно коснулся чего-то грязного.
— Мимо она прошла… Везучая. Или дурная. Нормальный человек мимо них не ходит, нормальный человек от страха в штаны накладывает и в кусты лезет. А там его терновник и доедает.
Он прошел к столу, грубо сбитому из толстых досок. На столе царил хаос: гильзы, куски хлеба, какие-то детали капканов, пучки трав.
— Садись, — кивнул он на табурет. — Чаю не предлагаю, не заслужила пока. Рассказывай. Зачем приперлась?
Алена села. Табурет под ней не скрипнул — был сделан на совесть.
Она чувствовала на себе его взгляд. Игнат не просто слушал — он вынюхивал. Он искал подвох. Он ждал, что сейчас у неё изо рта полезут черви или она начнет говорить голосом Хозяина.
— Мне нужна помощь, — сказала Алена прямо. — Чур сказал, что вы единственный, кто знает правду.
При упоминании Чура Игнат вздрогнул. Он полез в карман, достал кисет и начал скручивать самокрутку. Пальцы его чуть дрожали.
— Чур, значит… — он чиркнул спичкой о столешницу. — Жив, курилка. Я думал, он давно рассыпался или в крысу перекинулся. Углы держит?
— Держит.
— И тебя пустил? — Игнат выпустил клуб едкого дыма в потолок. — Странно. Он чужаков не любит. Вера его разбаловала, он себя барином чувствует.
— Я внучка Веры.
— Внучка… — Игнат прищурился сквозь дым. — Кровь — не водица, это верно. Глаза у тебя её. Но одной крови мало. Чур не собака, он на запах крови не ведется. Он силу чует. Или угрозу.
Он подался вперед, упершись локтями в стол.
— Чем ты его купила, девка?
Алена поняла: время пришло.
Она не стала отвечать словами.
Она встала, подошла к своему рюкзаку.
Игнат следил за ней, и его рука медленно поползла к краю стола, где лежал охотничий нож.
Алена расстегнула молнию.
Сунула руку внутрь.
Пальцы коснулись холодного, гладкого переплета. Подушечки тут же закололо, словно она трогала оголенный провод под слабым напряжением.
Она вытащила Книгу.
Черная тетрадь в свете лампы казалась дырой в пространстве. Она не отражала свет — она его поглощала.
Алена положила её на стол, прямо перед Игнатом, раздвинув гильзы и хлебные крошки.
Бах.
Звук получился тяжелым, плотным. Словно на стол положили слиток свинца.
Пламя в лампе дернулось и присело, став тусклым и красноватым. Тени по углам землянки метнулись, вытянулись, превратившись в когтистые лапы.
Игнат отшатнулся так резко, что табурет под ним опрокинулся.
Он вжался спиной в бревенчатую стену. Нож в его руке дрожал.
Глаза старика расширились, в них плескался животный, первобытный ужас.
— Убери! — прохрипел он. Голос сорвался на визг. — Убери её! Она фонит!
— Вы знаете, что это, — не спросила, а утвердила Алена. Она не убрала руку с обложки. Книга грела ладонь ледяным жаром.
— Знаю ли я… — Игнат сплюнул на пол. Слюна была густой и темной. — Я её двадцать лет не видел. Думал, сгнила она вместе с Верой. А она… живая.
Он смотрел на Книгу как на радиоактивный изотоп.
— Она дышит, — прошептал он. — Ты не слышишь? Она воздух жрет.
Алена прислушалась. В тишине землянки действительно слышался тихий, едва различимый звук. Будто шелест сухих страниц, хотя Книга была закрыта.
— Чур сказал, что вы помогли дедушке её достать, — сказала Алена.
Игнат перевел взгляд на неё. В его глазах страх сменился тяжелой, свинцовой усталостью.
Он медленно поднял табурет и сел обратно. Но к столу не придвинулся. Держался на расстоянии вытянутой руки.
— Помог, — глухо сказал он. — Если это можно назвать помощью. Мы были идиотами, девка. Мы думали, что воруем у вора. А на самом деле мы просто сменили замки на клетке.
Он затянулся самокруткой так глубоко, что казалось, дым пошел из ушей.
— Убери её в мешок. Не могу я рядом с ней сидеть. Она мне нутро выворачивает. Память тянет.
