ему память. Добровольно. Из страха или от горя. Это контракт».
Он подошел к столу и ткнул пальцем в рюкзак.
— Если ты Наследница, ты можешь менять условия контракта. Вера только записывала. Она боялась чернила потратить. А ты… ты можешь попробовать вычеркнуть.
— Вычеркнуть? — Алена вспомнила ряды фамилий. — Просто взять и вычеркнуть?
— Не просто, — покачал головой Игнат. — За каждое вычеркнутое имя придется платить. Своей кровью. Или своей памятью. Но если освободить должников… Если отпустить их души… Хозяин останется без пищи. И тогда он сам приползет.
— И что тогда?
— Тогда, — Игнат достал из-под лавки длинный, завернутый в промасленную тряпку предмет, — мы его встретим. Не как жертвы. А как охотники.
Алена молчала, переваривая услышанное.
Переписать Книгу. Вычеркнуть долги.
Это звучало как безумие. Как попытка разминировать бомбу с помощью молотка и зубила.
— А что случилось с дедом? — спросила она тихо. — Вы сказали, что он вышел из Леса. Вышел живым. Почему он умер на пороге собственного дома?
Игнат замер. Самокрутка в его пальцах тлела, забытая. Длинный столбик пепла изогнулся и упал на столешницу серым червяком.
Старик медленно раздавил его пальцем, превращая в пыль.
— Потому что он её нес, — глухо сказал он. — Три дня нес.
Он поднял на Алену глаза. В них стояла такая древняя тоска, что Алене стало не по себе.
— Ты думаешь, Книга — это бумага? Чернила?
Он покачал головой.
— Это концентрат. Это тысячи чужих жизней, спрессованных в один черный кирпич. Память весит, внучка. Горе весит. Страх весит больше всего. Когда ты берешь Книгу в руки — ты берешь на себя вес всей этой чертовой деревни.
Игнат отвернулся к темному углу, словно там, в тенях, показывали кинохронику тридцатилетней давности.
— Мы договорились так: я жду его у Ручья. С ружьем, с солью, с лошадью. Если погоня — отбиваемся и уходим на кордон.
Три ночи я сидел в кустах. Комаров кормил. Слушал, как Лес воет.
На четвертое утро туман пошел. Густой, как молоко. И из этого молока вывалился Иван.
Игнат закрыл глаза. Его лицо исказилось судорогой.
— Я его не узнал сначала. Уходил мужик здоровый, кровь с молоком. А вышел… старик. Волосы белые. Лицо серое. Идет, шатается, руками воздух хватает. А к груди прижимает этот чертов Гроссбух.
Он прижимал его так, словно это младенец. Или бомба, у которой чека выдернута.
Я кинулся к нему. Кричу: «Ваня! Бросай! Лошадь здесь!»
А он меня не видит. Глаза стеклянные. И шепчет одно: «Домой… К Вере… Домой…»
Игнат тяжело вздохнул.
— Он прошел мимо меня, как мимо пустого места. Я схватил его за плечо — меня током ударило. Не электричеством, а холодом. Руку обожгло так, что я заорал.
Он отмахнулся от меня, как от мухи. И пошел дальше. Через поле. К деревне.
А за ним…
Игнат понизил голос до шепота.
— За ним Лес шел. Туман полз по пятам, как живой. Деревья гнулись. Тени из оврага лезли — длинные, зубастые. Они боялись подойти к Книге близко, но ждали, когда он упадет.
Они знали: сердце не выдержит. Не может человек такую тяжесть долго нести.
Алена слушала, затаив дыхание. Она представляла эту картину: седой Иван, бредущий сквозь туман, и свита чудовищ за его спиной.
— Я бежал следом, — продолжил Игнат. — Стрелял в тени. Орал. Пытался его прикрыть. Но он шел на автопилоте. Его вела не сила, а упрямство. И любовь к Вере.
Он дошел до калитки. Толкнул её.
Вера выбежала на крыльцо. В ночной рубашке, босая. Увидела его — и закричала. Не от радости. От ужаса. Она увидела, что он принес. И чего ему это стоило.
Иван поднялся по ступеням.
Упал на колени.
Протянул ей Книгу.
Сказал: «Возьми. Спрячь. Пока она у нас — он не войдет».
Игнат замолчал. В землянке было слышно только треск поленьев в печи.
— И что потом? — спросила Алена.
— Вера взяла Книгу, — сказал Игнат. — Как только её пальцы коснулись обложки… Ивана отпустило. Он улыбнулся. И упал лицом в доски. Сердце лопнуло.
А потом… потом дом захлопнулся.
Ставни ударили, как выстрелы. Дверь захлопнулась сама собой.
А я остался стоять у калитки.
Игнат посмотрел на свои руки.
— Я хотел войти. Хотел помочь. Хотел тело забрать. Но Чур меня не пустил. Дом стал крепостью. Стены задрожали, крыша вздыбилась. Чур, нажравшись силы из Книги, встал на дыбы. Он орал на меня голосом, от которого кровь стыла: «Уходи! Здесь нет места живым! Здесь теперь Склеп!»
И я ушел.
Оставил друга лежать на крыльце. Оставил Веру одну с этим кошмаром.
— Вы испугались, — констатировала Алена. Не с осуждением, а как факт.
— Испугался, — кивнул Игнат. — Испугался того, что увидел в глазах у Веры, когда она Книгу взяла.
— Что?
— Власть, — выплюнул Игнат. — В ту секунду она перестала быть Верой. Она стала Хранительницей. В её глазах зажегся тот же холодный огонь, что и у Хозяина. Книга сразу начала её жрать, и ей это… понравилось.
Он встал, резко отодвинув табурет.
— Вот почему я не верю Чуру. И вот почему я не верю в «вернуть». Эта Книга меняет всех, кто к ней прикасается. Ивана она убила. Веру превратила в тюремщицу. Чура — в паразита.
Он подошел к Алене и навис над ней.
— А теперь она у тебя. И ты уже говоришь как они. «Я внучка», «я наследница», «я право имею».
Алена выдержала его взгляд.
— У меня нет выбора, Игнат.
— Выбор есть всегда, — отрезал старик. — Можно сдохнуть человеком, а можно выжить чудовищем.
Он отошел к стене, где висело ружье. Снял его с гвоздя. Переломил стволы, проверил патроны.
Щелк. Щелк.
Звук был сухим и деловитым.
— Ладно. Хватит сопли жевать. День к вечеру клонится. А ночью по Лесу ходить — примета плохая. Даже с ружьем.
— Мы идем? — Алена тоже встала.
— Идем, — буркнул Игнат. — Но не возвращать. Мы идем переписывать.
Он достал из-под лавки старый, потертый вещмешок. Бросил туда пачку патронов, моток веревки и фонарь.
— План такой. Возвращаемся в дом. Но не как гости, а как хозяева.
Чур, скорее всего, заперся. Он чувствует, что Книга ушла, и боится. Он сейчас слаб, как мокрая курица. Это наш
