просто покажете, что вами можно управлять через страх.
Тон у него был убийственно спокойный.
У инвестора дернулась щека.
Хороший знак.
Я добавила уже совсем тихо:
— А еще это детский онко-корпус. Люди удивительно плохо прощают мужчинам в костюмах решения, после которых страдают больные дети.
Повисла тишина.
Тягучая.
Опасная.
Та самая, в которой кто-то либо отступает, либо ломает стол.
Наконец инвестор медленно выдохнул.
— Вы оба крайне неприятные люди.
— Спасибо, — ответили мы с Матвеем одновременно.
Он посмотрел на нас и вдруг коротко рассмеялся.
— Ладно. Контракт остается. Но, Громов, если подведете…
— Не подведу, — отрезал Матвей.
Когда за инвестором закрылась дверь, мы остались в переговорной вдвоем.
Я не сразу поняла, что улыбаюсь как идиотка.
— Мы это сделали, — выдохнула я.
Матвей встал.
Обошел стол.
Подошел ко мне вплотную.
— Мы это сделали, — повторил он.
И поцеловал меня прямо там.
В пустой переговорной.
Посреди бумаг.
После победы.
Боже, как же это было правильно.
Глава 24
Вечером он увез меня не домой.
То есть формально — домой.
Но не в дом за городом и не ко мне в квартиру.
А в то место, где все началось.
К той самой кофейне, у которой мы когда-то столкнулись под дождем и немедленно захотели больше никогда не видеть друг друга.
Я вышла из машины и остановилась, глядя на знакомое крыльцо.
— Ты серьезно? — спросила я.
— Более чем.
— Это очень подозрительно.
— Я старался.
— Матвей…
— Идем.
Внутри было почти пусто. Поздний вечер, мягкий свет, корица, кофе и музыка, которую опять хотелось оставить играть навсегда.
Он выбрал столик у окна.
Тот самый, на который, вероятно, тогда даже не обратил внимания, потому что был слишком занят тем, чтобы вывести меня из себя.
Я сняла пальто, села и смотрела на него, уже понимая:
что-то будет.
И что-то большое.
— Помнишь нашу первую встречу? — спросил он.
— Такое трудно забыть. Особенно когда на тебя смотрят так, будто ты неправильно дышишь.
— Ты врезалась в меня на полном ходу.
— А ты был невозможен.
— Я и сейчас такой.
— Не спорю.
Он усмехнулся.
Потом вдруг стал серьезным.
По-настоящему.
— Тогда, в тот день, ты была мокрая, злая, красивая и смотрела на меня так, будто если я еще что-нибудь скажу, ты воткнешь мне в глаз каблук.
— Все верно.
— И я почему-то сразу понял, что пропал.
Я моргнула.
— Не ври.
— Не вру.
— Матвей, в тот день ты вел себя так, будто я тебя раздражаю с первого взгляда.
— Потому что ты и раздражала.
— Очень романтично.
— Подожди. — Он протянул руку через стол, взял мою ладонь. — Раздражала тем, что была живой. Настоящей. Не пытающейся понравиться. А я тогда уже слишком давно жил среди людей, которые либо чего-то от меня хотели, либо боялись, либо льстили. И тут появилась ты. И с первой минуты начала разговаривать со мной как с равным. Даже хуже — как с человеком, которого можно поставить на место.
— Я и сейчас могу.
— Я знаю. Поэтому и люблю.
Вот ведь.
У него талант — говорить так, что у меня внутри сразу все перестраивается.
Он достал из кармана маленькую коробочку.
Сердце пропустило удар.
— Матвей…
— Нет, теперь ты молчи.
Я правда замолчала.
Потому что не могла иначе.
— Я не хочу красивую речь про идеальную любовь, — сказал он тихо. — У нас с тобой ее не было и не будет. Мы оба со шрамами. Оба упрямые. Оба не самые простые люди. Ты бесишь меня, сводишь с ума, споришь со мной до хрипоты и переворачиваешь мебель не только в доме, но и внутри меня.
— Поэтично, — прошептала я.
— Я стараюсь.
— Продолжай.
Он открыл коробочку.
Кольцо.
Очень простое.
Очень красивое.
Совсем не кричащее.
Идеально мое.
— Я люблю тебя, Арина. Люблю Лизу рядом с тобой. Люблю дом, в который ты уже принесла жизнь. Люблю то, каким становлюсь рядом с тобой. И если ты согласишься, я хочу не просто жить с тобой. Я хочу каждое утро знать, что мы выбрали друг друга официально, по-настоящему, всерьез. Выходи за меня.
Я смотрела на кольцо сквозь совершенно непрошенные слезы.
Потом на него.
На мужчину, который сделал все неидеально, не глянцево, не безупречно — а так, как только и имеет смысл:
честно.
— Ты ведь понимаешь, — спросила я, и голос предательски дрожал, — что я сейчас не могу быть красивой невестой из фильма? Я в состоянии только реветь и, возможно, испортить тебе весь эффект.
— Это идеальный эффект, — сказал он хрипло.
— И я все еще тяжелая, колючая, помню все и со мной нельзя наполовину.
— Слава богу.
— И твоя дочь уже, кажется, считает меня своей.
— Моя дочь умная.
— И ты местами совершенно невыносим.
— Тоже правда.
— И…
— Арина.
— Что?
— Скажи уже “да”, пока у меня сердце не остановилось.
Я рассмеялась сквозь слезы.
И кивнула.
— Да.
Кажется, в этот момент он действительно перестал дышать на секунду.
Потом встал.
Обошел стол.
Надел кольцо мне на палец.
И поцеловал так, что я тут же забыла, в каком вообще городе нахожусь.
А потом раздались аплодисменты.
Я отпрянула и увидела, что официантка, бариста и какая-то пожилая пара у окна радостно хлопают нам, словно лично инвестировали в это предложение.
— Ненавижу публичность, — пробормотал Матвей.
— Врешь, — прошептала я, смеясь. — Сейчас ты ее обожаешь.
— Только если она заканчивается тобой.
И вот после таких фраз совершенно невозможно не выйти за него замуж.
Глава 25
Мать Лизы вернулась через неделю.
Нет, не драматично.
Не с порога в слезах.
Не с цветами и чемоданом в руках.
Сначала была открытка.
Дорогая.
Из Парижа.
С слишком красивым почерком.
Потом сообщение Матвею:
Я в Москве. Хочу увидеть дочь.
А потом — звонок в дверь.
Я открыла сама.
И сразу поняла, кто это.
Такие женщины не входят.
Они возникают.
Высокая.
Очень красивая.
Светлые волосы.
Темные очки.
Лицо человека, который привык нравиться миру еще до того, как заговорит.
Она посмотрела на меня без удивления.
Как будто ожидала увидеть другую женщину.
Как будто уже все знала.
— Добрый день, — сказала она. — Я Виктория.
— Я догадалась.
— Матвей дома?
— Да.
Она сняла очки.
И вот тогда я увидела Лизу в ней.
Не внешне даже.
А в разрезе глаз.
В линии рта.
В чем-то хрупком, что у дочери стало живым, а у матери — холодным.
— Проходите, — сказала я.
На кухне повисла такая тишина, что, если бы у меня в этот момент упала ложка, думаю, звук был бы слышен в
