class="p1">— Значит, строим.
И поцеловал меня.
Не как женщину, которую только что добился.
Не как невесту из красивой сцены.
А как человека, которого выбрал домом.
Глава 27
Если бы кто-то сказал мне год назад, что я однажды проснусь в доме Матвея Громова, в его спальне, в его футболке, под его тяжелой рукой на талии, и первой моей мыслью будет не “какого черта”, а “лишь бы Лиза не заболела снова”, я бы посоветовала этому человеку меньше пить на ночь.
Но вот она я.
Проснулась раньше будильника.
Лежала тихо.
Слушала дыхание мужчины рядом.
Смотрела, как сереет рассвет за шторами.
И чувствовала это странное, почти хрупкое счастье, которое не обрушивается фейерверком, а медленно растекается теплом по телу.
Дом жил иначе, когда в нем появлялись привычки.
Моя чашка рядом с его кофемашиной.
Плед, который я оставляла в гостиной.
Заколка для волос на тумбочке.
Список покупок на холодильнике, написанный двумя почерками — моим и Лизиным, причем у Лизы слово “мармеладки” всегда было подчеркнуто дважды.
Я официально не переехала.
Но фактически — уже да.
Моя квартира все еще существовала.
Там были вещи, книги, жизнь до.
Но последние две недели я ночевала там всего один раз, и то потому, что Матвей уехал в другой город на встречу по стройке, а я не захотела пугать Лизу ночевкой вдвоем в таком большом доме в первый раз без него.
Это было, пожалуй, самое честное доказательство того, насколько быстро я стала частью их ежедневности:
я уже думала не о себе одной.
Матвей пошевелился.
Прижал меня крепче.
Не открывая глаз, пробормотал:
— Не уходи.
Я невольно улыбнулась.
— Я даже не шевелилась.
— Все равно не уходи.
— Ты драматизируешь по утрам.
— Я люблю тебя по утрам.
Голос у него был еще сонный, хрипловатый.
Низкий до мурашек.
Я повернулась к нему лицом.
— А днем?
Один глаз приоткрылся.
— Тоже. Но по утрам особенно. Потому что ты теплая и никуда не сбежала за ночь.
— Великое достижение.
— Для меня — да.
Он потянулся за поцелуем.
Я успела только хмыкнуть:
— У тебя дочь в соседней комнате.
— И что?
— И то, что я не хочу, чтобы она однажды застала нас в ситуации, где потом придется читать ей лекцию о взрослых проявлениях чувств.
— Можно подумать, она и так не видит нас насквозь.
С этим было трудно спорить.
Лиза действительно наблюдала за нами с тем вниманием, с каким маленький, но уже опытный политик следит за двумя государствами накануне подписания важного договора.
Вчера, например, она совершенно спокойно спросила за ужином:
— А вы уже поженились внутри или только снаружи еще нет?
И пока я пыталась не подавиться курицей, Матвей, не моргнув, ответил:
— Внутри уже да.
На что Лиза важно кивнула:
— Это хорошо. Снаружи можно потом.
Иногда мне казалось, что она здесь самый взрослый человек.
В дверь без стука влетела именно она.
Ну конечно.
— Пап! — раздалось бодрое. — У нас катастрофа!
Матвей застонал и уткнулся лбом мне в плечо.
— Я не хочу знать, какая.
— Тебе придется! — дверь распахнулась, и на пороге возникла Лиза, в пижаме, с растрепанным хвостом и трагическим лицом. — Киса…
Она осеклась.
Посмотрела на нас.
Прищурилась.
— Ага, — сказала очень многозначительно. — Ладно.
Я спрятала лицо в ладонях.
Матвей только обреченно выдохнул:
— Говори уже.
— Киса принесла мышь.
Я резко подняла голову.
— Что?!
— Искусственную, — уточнила Лиза. — Но очень страшную. И теперь не отдает.
Мы переглянулись.
Я рассмеялась первой.
Потом Матвей.
Потом сама Лиза.
И вот в этом, наверное, и заключалось настоящее счастье:
когда катастрофой в доме оказывается плюшевая мышь, а не разбитые сердца.
Глава 28
Киса, разумеется, устроила охоту не на какую-нибудь скромную игрушку, а на гигантскую серую крысу на веревочке, которую я имела неосторожность купить ей в зоомагазине, решив, что «кошке тоже нужны радости».
Теперь эта радость лежала посреди лестницы, гордо придавленная лапой, и любая попытка приблизиться к добыче сопровождалась угрожающим прищуром.
— Она думает, что это ее ребенок, — сказала Лиза, сидя на ступеньке повыше.
— Не ребенок, а трофей, — поправил Матвей, стоя внизу с кружкой кофе.
— По-моему, суть та же, — заметила я.
Киса посмотрела на нас с презрением, достойным античной богини.
— У нас в доме три женщины с характером, — пробормотал Матвей. — И ни одна не умеет уступать.
— Ты так говоришь, будто это проблема, — отозвалась я.
— Это не проблема. Это мои кармические последствия.
Лиза фыркнула.
— Пап, тебя никто не заставлял влюбляться.
Он повернул голову.
— А вот тут, между прочим, не уверен. Мне кажется, меня втянули.
— Сам виноват, — невинно сказала я. — Не надо было так смотреть на дизайнера в первый рабочий день.
— Не надо было на меня налетать на полном ходу под дождем.
— Ой, началось.
— Мне нравится эта часть истории, — заметила Лиза. — Она смешная. Вы оба были вредные.
— Мы и сейчас такие, — сказал Матвей.
— Нет, сейчас вы уже мои, — спокойно ответила Лиза. — Поэтому не так страшно.
Мы оба замолчали.
Вот умеет она.
Одной фразой — и все, у взрослой тети Арины внутри уже тает последний лед.
Матвей медленно посмотрел на дочь.
Потом на меня.
Потом тихо сказал:
— Собирайся после завтрака.
— Куда? — насторожилась я.
— На стройку.
— На какую именно?
— На ту самую. Детский корпус.
Я подняла брови.
— Ты наконец решил показать мне фронт боевых действий?
— Ты и так уже в центре боевых действий. Хочу, чтобы видела, за что мы бьемся.
Я сдержала улыбку.
Потому что “мы” из его уст до сих пор действовало на меня сильнее, чем следовало бы взрослой женщине с жизненным опытом.
— А я? — спросила Лиза.
— А ты в школу, — хором ответили мы.
Она закатила глаза.
— Ужасно скучные родители.
Я кашлянула.
Матвей сделал вид, что ничего не заметил.
Но позже, когда Лиза убежала одеваться, тихо спросил:
— Родители?
— Не начинай.
— Даже не собирался. Просто фиксирую.
— Фиксируй молча.
Он усмехнулся и поцеловал меня в висок.
— Как скажешь, жена.
— Я еще не жена.
— Это вопрос времени.
— И твоего терпения.
— Мое терпение уже почти кончилось.
— Ничего, пополнишь запасы.
— Как?
— Стройкой. Бюрократией. Семейной жизнью. Выбирай.
— Жестокая женщина.
— Зато твоя.
Он замер.
Совсем на секунду.
Но я увидела.
И снова внутри все сладко, опасно сжалось.
Да.
Его.
И он — мой.
Оставалось только не сглазить.
Глава 29
Стройка детского корпуса оказалась именно такой, какой я ее себе представляла — и хуже, и лучше одновременно.
Хуже — потому что
