из родильного дома… Если бы ты приехал, а?.. А то ведь как людям объяснишь? Меня спрашивают, почему тебя нет… Я все врала, что в дальней командировке. Если б ты приехал — камень с души!..
Известие свалилось на меня неожиданно, и я не готов был ответить Клавдии Ивановне. Ехать? Но разве это возможно? И как отказать пожилой женщине, у которой единственный свет в окне — счастье дочери, а теперь и внучки?! И кроме того, если признаться честно, разве я не хочу видеть Полину. И все-таки что-то сдерживало, и я не решался сказать одно-единственное слово: да.
— Чего ж ты, Миша, не обзываешься? Вот жду ответа с трубкой у самого уха… Или не ждать мне?..
— Как чувствует себя Полина?
— А что ей?.. Посвежела, щеки округлились. Нам, бабам, роды впрок.
— Сколько дней она в больнице?
— Сегодня, считай, неделя. Ну что ж ты молчишь, Миша?.. Если не можешь, так и спросу нету… Буду сама искать машину…
— В какое время выпишут?
— Сказали: после обеда.
— Приеду. Ждите.
— Вот спасибо тебе, сынок!
Была суббота, и я выехал пораньше. В автобусе меня одолели сомнения: зачем все это понадобилось Клавдии Ивановне? Чтобы пресечь возможные кривотолки: чей ребенок? Если бы я не приехал в роддом, всем стало бы понятно, что не мой. Нас хорошо знали в Терновске как бездетную семью; знали и то, что живем мы врозь, и я лишь наезжаю в выходные дни. Но не знали главного — почему у нас нет детей. Теперь же, если я не приеду, догадаются и об этом.
Совершенно очевидно, что мой красивый жест — поездка в роддом, — это и официальное, и фактическое признание родившегося ребенка. Отсюда могут возникнуть и юридические последствия: алименты. Но ведь сказала же Полина, что никаких претензий не будет. Неужели она нарушит свое слово? «Ну и рассуждения у меня, как у какого-нибудь обывателя», — оборвал я свои мысли. Незачем предполагать худшее. Моя цель оказать помощь матери с ребенком, и это уже само по себе — благородно, а все остальное, что будет потом, незачем предугадывать.
Решив так, я совершенно успокоился и стал смотреть в окно на зеленое кукурузное поле. Оно было огромно, до самого горизонта, и радовало глаз.
Я подъехал к роддому на такси с букетом роз. Меня встретила акушерка, низенькая полная блондинка, помнится, она была свидетелем по какому-то делу.
— Минуточку, Михаил Тарасович, — извинительно сказала сестра. — Ваша жена и дочь скоро выйдут…
«И дочь, — прошептал я. — Боже мой, дочь!.. Как это было бы прекрасно, если бы…» Слова застряли у меня в горле, и я с громко бьющимся сердцем смотрел на дверь, застекленную матовыми узорчатыми стеклами.
— Михаил Тарасович!
Я оглянулся. В вестибюль зашел Алексей Верников, народный заседатель. С ним мы рассмотрели немало гражданских дел. Он был специалистом по этой части. Я давно его не видел, и вот встретились.
— У меня жена родила. Мальчик четыре двести.
— Поздравляю, — я крепко пожал Верникову руку.
— А вы кого-нибудь проведать?
— За женой приехал и… дочерью.
— За дочерью? — откровенно удивился Верников. — Рад за вас, Михаил Тарасович, очень даже рад…
Я услышал, как открылась дверь, и быстро повернулся.
— А вот и они, — кивнул я Верникову и двинулся к Полине. Она шла первой, а следом за ней акушерка несла завернутого в одеяло ребенка. Полина чуть приостановилась, ожидая, что же будет дальше. Я приблизился к ней. В ее широко раскрытых глазах — тревожное ожидание, а лицо неправдоподобно молодо и свежо.
В эти мгновения я отчетливо понял, несмотря ни на что — я люблю Полину. Я поцеловал ее прямо в губы. Она не отстранилась, стояла ровно и как будто спокойно, но из ее глаз выкатились слезинки. Она мгновенно, словно боялась, чтобы люди не увидели, смахнула их ладонью и взяла у меня букет роз.
— Спасибо!
Акушерка протянула мне ребенка, но Полина уловила ее движение и поспешно сказала:
— Михаил Тарасович не умеет обращаться с детьми. Лучше я возьму девочку.
Она, безусловно, понимала мое необычное, я бы сказал, дурацкое состояние и постаралась прийти на помощь. Ее ссылка на мое неумение — лишь благовидный предлог.
— Не положено, — не согласилась акушерка и решительно протянула мне сверток в одеяле. — Пусть папочка учится нянчить…
Я много раз продумал эту процедуру и был готов, чтобы взять ребенка и понести его к машине, но в этот момент что-то дрогнуло во мне. Однако акушерка ничего не заметила и положила сверток на мои протянутые руки. Я почувствовал, как что-то живое шевельнулось в одеяле — маленький человечек заявил о себе: «Я еще совсем слабенький, несите меня бережно». Левой рукой я приподнял край одеяла, взглянул на красноватое сморщенное личико с закрытыми глазами и улыбнулся…
Первой села в машину на заднее сиденье Полина и сказала:
— Пожалуйста, Миша, дай мне малышку, здесь нам будет удобнее.
Я передал ребенка и сел рядом с водителем.
У подъезда дома нас ждали Клавдия Ивановна и соседи. Я быстро вышел из машины и взял у Полины девочку. Опережая собравшихся, ко мне устремилась Клавдия Ивановна.
— Милости просим, внученька, милости просим, — приговаривала она, касаясь руками одеяльца. — Ух ты, моя маленькая, спит и глазки закрыла…
Соседи, их собралось человек десять, дружно поздравляли меня, а я, кивая им, говорил «спасибо», а сам шел быстро, чтобы поскорее избавиться, как мне казалось, от пытливых взглядов.
В комнате внучку взяла Клавдия Ивановна. На этом мое мнимое отцовство как будто окончилось. Впрочем, кто знает, что может еще случиться? Девочку понесли в спальню, а я остался в гостиной. Мне было слышно, как Клавдия Ивановна умиленно приговаривала:
— Ах, какие мы маленькие, какие мы недовольные…
Девочка плакала, ее, наверное, пеленали. А я не знал, что делать, и бесцельно прохаживался по комнате. Лучше всего было бы уехать, здесь я был лишний. Но опять же: что скажут люди? Да и Клавдия Ивановна расстроится безмерно. И я терпеливо ждал. Обо мне вспомнили примерно через полчаса. В комнату заглянула Клавдия Ивановна и сказала:
— Ты уж извини, Миша, с малышкой хлопот полный рот. Ублажили ее и сейчас будем обедать.
Обед Клавдия Ивановна приготовила на славу. Салат оливье, холодец из птицы, жареную индейку с рисом, компот — все это было свежайшим и необыкновенно вкусным, особенно для меня, живущего на столовских харчах.
Когда обед подходил к концу и мы пили компот с пирогом, я, обращаясь к женщинам, полюбопытствовал:
— Как назовете новорожденную?
— А какое бы ты хотел дать ей имя? — спросила в свою
