скользкий, неудобно.
Алена посмотрела на тубус в своих руках. Ей захотелось его бросить.
— Там… внутри… никого нет?
— Нету, — успокоил Чур. — Вытряхнули они всё. Но инфа — стопроцентная.
— Ну, спасибо твоему «Рыжему братству», — буркнул Игнат. — Полезные твари, оказывается. А я их дихлофосом…
— Вот поэтому они к тебе в землянку только самых худых и злых посылают, — заметил Чур. — Мстят.
Игнат отмахнулся и взял тубус.
— Ладно. Хватит зоологии. Давайте смотреть, что мы добыли.
Он открутил крышку тубуса. Пластик скрипнул.
Внутри лежал свернутый в рулон лист плотной, синей бумаги.
Игнат осторожно вытряхнул его на колени. Развернул.
Запахло старой чертежной калькой и аммиаком.
Это была не просто карта. Это была схема мелиорации всего района, датированная 1988 годом.
«План осушения болот. Участок №4».
Синие линии каналов, красные отметки шлюзов, черные точки высот.
Игнат провел пальцем по карте. Его лицо посерьезнело.
— Вот Заблудье… Вот Школа… Вот Лес.
Он повел пальцем на север.
— Смотрите. Вот Поляна Трех Сестер. А вот Скит.
Действительно, в глубине леса был обозначен маленький крестик с пометкой «разв. часовни».
— А дальше… — Игнат нахмурился. — Смотрите, что за Скитом.
За крестиком карта заканчивалась странно. Линии обрывались. Вместо четких контуров была нарисована штриховка и стоял штамп: «ТОПЬ. РАБОТЫ НЕ ВЕСТИСЬ. ОПАСНО».
— Топь Начала, — прошептал Чур, заглядывая в карту. — Даже мелиораторы туда не сунулись.
— Зато они нарисовали подходы, — Игнат ткнул в тонкую пунктирную линию. — Видите? Это старая гать. Монашья тропа. Она идет от Скита прямо в центр Топи.
Он поднял глаза на Алену.
— Она под водой сейчас, скорее всего. Но основание каменное. Если идти строго по координатам, можно проскочить и не утонуть.
— Значит, план есть, — сказала Алена. — Идем к Скиту, ищем начало гати.
— Есть одно «но», — Игнат постучал пальцем по карте, в месте, где была нарисована жирная красная линия, пересекающая лес поперек.
— Что это?
— Старая узкоколейка, — сказал Игнат. — По ней торф возили. Рельсы давно сняли, но насыпь осталась. Это граница, Алена.
— Граница чего?
— Граница владений Хозяина. До насыпи — это еще «предместье». Там Тихие бродят, волки, лешие мелкие. А вот за насыпью… — он понизил голос. — Там начинается настоящий Мрак. Там законы физики гнутся. И там…
Он не договорил.
Снаружи, со стороны деревни, донесся звук.
Тяжелый, ритмичный гул.
Бум. Бум. Бум.
Будто кто-то бил в огромный барабан. Или шагал великан.
Чур встрепенулся, его уши встали торчком.
— Началось, — пискнул он.
— Что началось? — Алена схватилась за Книгу.
— Михалыч, — сказал Чур, и в его голосе прозвучал неподдельный страх. — Он Должников поднял. Это сбор. Он идет по следу.
Игнат быстро свернул карту и сунул её обратно в тубус.
— Уходим. Быстро. В Лес. Пока они нас в клещи не взяли.
Алена выглянула в щель между досками сарая.
Там, вдалеке, над крышами домов поднималась пыль. И в этой пыли двигалась темная масса.
Это была не толпа. Это была стая.
Люди шли молча, плечом к плечу. Вооруженные вилами, топорами, палками.
А впереди шел Михалыч. В своем окровавленном фартуке, с тесаком в руке. Он не бежал. Он шел уверенно, как мясник идет в загон.
— Он чует Книгу, — прошептал Игнат. — Ветер в нашу сторону.
Он схватил Алену за руку.
— Бегом! К насыпи! Если успеем пересечь узкоколейку — там они отстанут. Должники боятся глубокого Леса.
Они выскочили из сарая с другой стороны, ныряя в густой подлесок.
Передышка закончилась.
Теперь это была гонка на выживание.
Чур в кармане затаился, бормоча что-то про «тараканий спецназ», который должен их прикрыть.
Алена бежала, чувствуя, как Книга за спиной нагревается, словно отвечая на приближение врага.
Впереди ждала узкоколейка. Граница между плохим и ужасным.
Бежать по лесу, когда за спиной гудит набат, а легкие горят огнем — удовольствие сомнительное.
Ветки хлестали по лицу. Ноги скользили на прелой листве.
Игнат шел первым, прорубая путь через малинник прикладом ружья. Он двигался тяжело, с хрипом, но без остановки. Старая егерская закалка не давала ему упасть, хотя Алена видела: он на пределе.
Чур в кармане подпрыгивал на каждой кочке, охая и причитая:
— Левее! Там овраг! Правее! Там крапива злая, жжется как утюг!
— Заткнись, — просипел Игнат. — Дыхалку сбиваешь.
Гул за спиной нарастал.
Бум. Бум. Бум.
Это били палками по пустым бочкам или ведрам. Ритм загонной охоты.
Михалыч гнал их, как волков, на флажки.
— Сколько еще? — выдохнула Алена. Рюкзак с Книгой бил по позвоночнику, каждый удар отдавался в затылке тупой болью. Книга нагрелась так, что спина под курткой взмокла.
— Вон она! — Игнат указал стволом вперед.
Деревья расступились.
Перед ними возникла высокая земляная насыпь, поросшая бурым бурьяном и колючим терновником. Она тянулась влево и вправо, насколько хватало глаз, разрезая лес, как шрам от операции.
Узкоколейка.
Рельсов давно не было — их растащили на металлолом еще в девяностые. Остались только гнилые шпалы, торчащие из земли, как черные зубы.
— Наверх! — скомандовал Игнат.
Они начали карабкаться по крутому склону насыпи. Земля осыпалась под ногами. Колючки цеплялись за одежду, раздирая джинсы.
Алена упала, ободрав ладони о щебень.
— Вставай! — Игнат схватил её за шиворот и рванул вверх. — Не время лежать!
Они буквально вползли на гребень насыпи.
И тут же рухнули на шпалы, не в силах сделать ни шагу больше.
Алена перевернулась на спину, глядя в серое небо. В горле стоял привкус крови.
— Успели? — спросил Чур, высовываясь из кармана. Его уши нервно подрагивали.
Игнат приподнялся на локте, глядя вниз, туда, откуда они пришли.
— Сейчас увидим.
Лес внизу зашевелился. Кусты затрещали.
Сначала из чащи вышли люди.
Человек тридцать.
Это были не Тихие. Это были те, кто еще сохранил рассудок, но потерял волю.
Мужики с серыми, землистыми лицами. Женщины с потухшими глазами.
Они были вооружены кто чем: черенками от лопат, ржавыми вилами, кусками арматуры.
Они не бежали. Они шли, шаркая ногами, понурые, усталые, но неотвратимые.
— Должники, — сплюнул Игнат. — Рабы лампы.
А потом вышел Он.
Михалыч раздвинул кусты руками, как занавески.
Он был огромен. Его фартук, заляпанный старой кровью, казался знаменем этой армии. В руке он сжимал тесак, которым, казалось, можно разрубить быка одним
