и швырнул в грязь.
— Тварь!
Но момент был упущен.
Алена прыгнула.
Не чтобы ударить. Она толкнула его.
Всей массой тела, всем весом рюкзака.
Михалыч, потерявший равновесие из-за атаки Чура, стоял на скользком камне.
Толчок был слабым, но достаточным.
Его ноги поехали.
Он взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, и с тяжелым, влажным звуком рухнул на спину. Прямо в грязь.
Он попытался встать.
Но тут на его грудь опустился сапог.
Кирзовый, грязный сапог.
Михалыч поднял глаза.
Над ним стоял Василий.
Мужик с вилами. Тот самый, который всегда опускал глаза при встрече.
Теперь он смотрел прямо. И в его взгляде не было покорности.
— Вася... — просипел Михалыч. — Ты чего... Я ж тебе долг прощу... Спишу...
— Нет у тебя больше Книги, Михалыч, — тихо сказал Василий.
Он наступил сильнее, вдавливая Мясника в жижу.
— А значит, и списывать нечего.
Толпа начала подходить.
Молча. Медленно.
Они окружали лежащего "царя".
Женщины подбирали камни. Мужики перехватывали палки поудобнее.
Это был суд Линча. Беспощадный суд людей, которые слишком долго терпели.
Михалыч посмотрел на них и впервые за много лет испытал настоящий ужас.
— Не надо... — заскулил он. — Ребята... Мы же свои... Мы же соседи...
— Соседи, — кивнула Мария, сжимая в руке увесистый булыжник. — Вот мы сейчас и поговорим. По-соседски.
Алена отступила.
Она не хотела на это смотреть. Она сделала своё дело. Она сломала печать. Дальше была не её история.
Она бросилась к Игнату.
Старик лежал в луже, неестественно вывернув шею.
— Игнат! — она упала рядом с ним на колени, перевернула его на спину.
Его лицо было белым, как мел. Изо рта текла тонкая струйка крови.
Но глаза были открыты.
И они улыбались.
— Видела... — прошептал он едва слышно. — Как он... полетел...
— Молчите, — Алена лихорадочно ощупывала его грудь. Ребра сломаны. Возможно, пробито легкое. — Я сейчас... Я врач... Я что-нибудь сделаю...
Игнат слабо покачал головой.
Он поднял руку — тяжелую, холодную — и коснулся её щеки.
— Не надо, внучка. Не шей. Мой шов... разошелся...
Он закашлялся, и кровавая пена выступила на губах.
— Ваня... — прошептал он, глядя не на Алену, а куда-то сквозь неё, в серое небо над Скитом. — Ваня... Я долг вернул.
Его рука упала в грязь.
Глаза замерли.
Улыбка осталась.
Сзади, за спиной Алены, раздались крики и глухие удары. Толпа сводила счеты с Мясником.
Но Алена не слышала их.
Она сидела в грязи, держа за руку мертвого старика, и плакала. Тихо, беззвучно.
Потому что в этом новом, свободном мире она осталась совсем одна.
Почти.
Мокрый, грязный Чур подошел к ней. Он прижался к её боку, дрожа всем телом, и положил лапку на её руку.
— Он ушел, — скрипуче сказал Домовой. — Он дома.
Алена кивнула.
Туман над озером начал рассеиваться.
Сквозь серые тучи впервые за три года пробился луч настоящего, не тусклого солнца.
Глава 23 Поминки по туману
В доме Веры снова горел свет.
На этот раз — электрический. Лампочка под потолком, тусклая, покрытая пылью, мигала, но давала ровный, желтый свет, от которого отвыкли глаза.
Посреди горницы сдвинули два стола.
На них, укрытый чистой простыней, лежал Игнат.
Его лицо было спокойным. Морщины разгладились. Казалось, он просто спит после долгой, тяжелой смены в лесу. Руки, грубые и мозолистые, были сложены на груди. В пальцах кто-то вложил огарок свечи.
Вокруг стола сидели люди.
Те самые, что утром стояли с вилами на берегу Скита.
Теперь они сидели, сгорбившись, пряча глаза, комкая в руках шапки.
Василий (тот, что с вилами) тяжело вздохнул и налил в граненый стакан мутной жидкости из бутылки.
— Земля пухом... — глухо сказал он. — Прости нас, Игнат. Не ведали мы.
Он выпил, не чокаясь, и занюхал рукавом.
Алена сидела во главе стола. Она была вымыта (воду грели ведрами), переодета в сухие вещи из бабушкиного сундука (старый вязаный свитер был велик, но грел душу).
Она чувствовала себя пустой. Выгоревшей.
— Как вы его донесли? — спросила она тихо.
— На руках, — ответила Мария, женщина с заплаканными глазами. — Как же иначе? Он же наш. Он же... он нас от волков отбивал, помнишь, Вась? В девяносто восьмом?
— Помню, — буркнул Василий. — А мы его... Эх.
В углу, на печи, за ситцевой занавеской, было тихо. Но Алена знала: Чур там.
Он затаился сразу, как только они вошли в деревню.
«Нельзя им меня видеть, — шепнул он тогда. — У них психика сейчас хрупкая, как яичная скорлупа. Увидят говорящего домового — решат, что белая горячка началась. Я пересижу».
Алена обвела взглядом соседей.
— Скажите мне одну вещь, — попросила она. — Вы же боялись Леса. Вы за забор носа не показывали три года. Как Михалыч заставил вас пойти к Скиту? Через болота?
Василий поднял на неё глаза. В них было стыд и страх.
— Так он сказал... Он сказал, что ты идешь барьер ломать.
— Что?
— Ну да. Собрал нас утром. Сказал: «Девка городская с ума сошла. Хочет Книгу в Топь бросить. А если Книга утонет — Хозяин взбесится и Туман в деревню пустит. Всех, мол, передушит».
Мария всхлипнула.
— Он сказал: «Идите за мной, если жить хотите. Мы её остановим, Книгу заберем, и всё будет по-старому. Безопасно».
Алена горько усмехнулась.
Михалыч был гениальным манипулятором. Он сыграл не на их злобе. Он сыграл на их желании выжить. Он превратил Алену в террористку, которая хочет взорвать плотину.
— А мы поверили... — Василий сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Мы ж привыкли верить. Книга — это закон. Михалыч — пророк. А оказалось...
— Оказалось, он просто хотел власти, — закончила Алена. — Он боялся, что я уничтожу его долговую тетрадь.
— Страшно это, Алена, — прошептала Мария. — Мы как во сне были. Вроде и понимаешь, что нельзя так... а ноги сами идут. Долг тянет. В затылке жжет. Михалыч орет...
Она посмотрела на Игната.
— А дед Игнат... он же единственный, кто не сломался. Он в землянке жил, корни ел, но Михалычу не кланялся.
— Он свободным был, — сказала Алена. — Потому и умер как человек. А не как раб.
В комнате повисла тишина. Тяжелая, вязкая тишина поминок.
Люди начали приходить
