в себя. Туман в их головах рассеивался, оставляя после себя похмелье совести.
— А что теперь? — спросил кто-то из дальнего угла. — Книги нет. Тумана... вроде тоже нет. Солнце вон какое.
— Теперь жить, — сказала Алена. — Самим. Без долгов. Без страха. Огороды сажать. Дома чинить.
— А Михалыч? — спросил Василий. — Мы его там... в грязи оставили. Живой он?
Алена вспомнила, как толпа била Мясника.
— Не знаю, — честно сказала она. — Но сюда он не вернется. Он трус. А трусы боятся смотреть в глаза тем, кого они обманули.
Она посмотрела на темное окно.
— Он сбежал. Или Лес его забрал. Теперь это неважно.
Василий встал. Налил еще водки.
— Ну, давайте. За Игната. За Защитника нашего.
Все встали. Выпили молча.
За занавеской на печи послышался шорох. Будто мышь пробежала.
Василий покосился на печь.
— Крысы, что ли? — нахмурился он. — Надо бы кота завести, Алена.
— Надо, — улыбнулась Алена, глядя на занавеску. — Только такого, который сам кого хочешь построит.
— Это точно, — вздохнул Василий. — Ну, пойдем мы. Поздно уже. Завтра Игната хоронить будем. Рюкзак его... с ним положим?
— Да, — кивнула Алена. — И ружье. Он без него никуда.
Соседи начали расходиться.
Они уходили сгорбленными, уставшими, но в их походке появилась какая-то новая твердость. Они больше не оглядывались.
Когда дверь за последним гостем закрылась, Алена заперла засов.
Тишина в доме стала другой.
Уютной.
— Вылезай, партизан, — сказала она в пустоту.
Занавеска на печи отдернулась.
Оттуда высунулась лохматая голова Чура.
— Ушли? — прошептал он. — Фух. А то я уже чихнуть боялся. У Марии духи такие ядреные, «Красная Москва», аж в носу крутит.
Он спрыгнул на пол, отряхнулся.
— Ну что? — он посмотрел на стол, где лежал Игнат. — Проводили?
— Проводили, — кивнула Алена. — Хорошо сидели. По-людски.
— По-людски... — эхом отозвался Чур. — Это хорошо. Давно тут по-людски не было.
Он подошел к столу, встал на табурет и посмотрел на лицо Игната.
— Спи, старый ворчун, — тихо сказал Домовой. — Ты свое отбегал. Теперь твоя вахта кончилась. Пересменка.
В доме стало тихо.
Алена убрала со стола пустые стаканы и тарелки. Вытерла клеенку.
Игнат лежал в центре комнаты, укрытый простыней. Свеча в его руках догорела наполовину, оплыв воском на грубые пальцы. Теперь, когда шумные соседи ушли, его присутствие ощущалось не как что-то жуткое, а как молчаливая защита. Последняя вахта.
Чур сидел на краю стола, грызя соленый огурец, оставшийся от поминок.
— Знаешь, — сказал он, проглотив кусок. — А ведь Михалыч всегда таким был.
— Каким? — спросила Алена, садясь на табурет напротив.
— Гнилым.
Домовой откусил еще кусок, хрустнув на весь дом.
— До Тумана он складом заведовал. Дефицит, то-се. У него всегда всё было, а у других — шиш. Он любил, когда к нему приходили просить. Унижались. «Михал Иваныч, выручи, до получки...» Он от этого кайфовал.
Чур сплюнул огуречную «попку» в блюдце.
— Книга его не испортила, Алена. Она его просто... проявила. Как лакмусовая бумажка. Она дала ему власть, о которой он мечтал. Сделать так, чтобы ему все были должны. Не деньги, а жизнь.
Алена кивнула.
— Я так и поняла. Магия не создает зло. Она его масштабирует.
Она посмотрела на сундук в углу. Тот самый, где хранилась Книга, кольцо и зубы.
Теперь он был пуст. Почти.
— Там еще кое-что осталось, — сказала она. — Я видела тетрадки. Дневники Веры.
— Были, — кивнул Чур. — Вера писала много. Говорила: «Бумага всё стерпит. А память — решето».
Алена подошла к сундуку. Откинула тяжелую крышку.
На дне, под стопкой старого белья, лежали школьные тетради в клеенку. Потрепанные, с пожелтевшими страницами.
Она взяла верхнюю. Открыла наугад.
Почерк бабушки был таким знакомым — округлым, учительским, твердым.
«15 октября 2004 года. Иван не вернулся. Игнат говорит, что нашел его следы у Скита, но дальше не пошел. Боится. Я знаю, что Ваня жив. Я чувствую его. Но он изменился. Лес его не отпускает...»
Алена перелистнула страницу.
«20 ноября. Туман сгущается. Люди в деревне начали забывать имена детей. Я держу барьер, но сил мало. Михалыч приходил. Требовал Книгу. Говорит, что наведет порядок. Я выгнала его метлой. Он кричал, что я ведьма. Глупый, жадный человек. Он думает, Книга — это касса. А это — крест».
Алена читала, и голос бабушки звучал у неё в голове. Вера не была всемогущей колдуньей. Она была уставшей женщиной, которая взвалила на себя непосильную ношу, чтобы защитить тех, кто её ненавидел (как Михалыч) или боялся (как соседи).
— Смотри, — сказала Алена, найдя запись от 2010 года. — Тут про тебя.
Чур насторожился, перестав жевать.
— Чего там? Гадости небось? Что я сметану воровал?
Алена улыбнулась и начала читать вслух:
«Чур сегодня опять ворчал на погоду. Смешной он. Делает вид, что ему всё равно, что он просто службу несет. А сам вчера всю ночь грел мне ноги, когда у меня артрит разыгрался. Он думал, я сплю.
Он — не слуга. Он — душа этого дома. Пока Чур здесь, дом стоит. Он — мой якорь. Если бы не он и не Игнат, я бы давно сошла с ума в этой тишине. Игнат — мой щит снаружи, а Чур — мое сердце внутри».
Алена замолчала.
Чур сидел на столе, отвернувшись к окну. Его уши, обычно торчащие торчком, медленно опустились и покраснели.
— Брехня, — буркнул он дрожащим голосом. — Какие ноги? Какой артрит? Я просто... это... печку проверял. Тягу.
Он шмыгнул носом и украдкой вытер глаз лапкой.
— «Сердце внутри»... Скажет тоже. Старая сентиментальная...
— Она любила тебя, Чур, — мягко сказала Алена. — И Игната любила. Вы были её семьей.
Домовой спрыгнул со стола.
— Ладно. Чего сопли распускать. Дело прошлое.
Он деловито прошелся по комнате, поправляя половики.
— Что дальше, внучка? Завтра похороны. А потом?
Алена закрыла тетрадь.
— А потом я уеду.
Она сказала это просто, как факт.
— У меня в городе работа. Квартира. Ипотека, будь она неладна. И... — она запнулась. — И память. Теперь, когда Книги нет, я начинаю вспоминать. Не только Веру, но и себя. Свою жизнь до Тумана.
Она посмотрела на Чура.
— Я не могу
