class="p1">И он знал, что врет. И они это чувствовали.
Без магического подкрепления Книги его слова были просто словами жадного лавочника.
— А я вот... — Василий посмотрел на свои руки. — Я вот не помню, чтобы я тебе душу продавал. Я помню, что тушенку в долг брал. Но тушенка души не стоит.
— Бунт? — прошипел Михалыч. — Против меня?
Он замахнулся тесаком на Василия.
— Назад, скот! Я здесь власть! Хозяин ушел — я теперь Хозяин!
Толпа отшатнулась. Привычка бояться была сильной.
Михалыч повернулся к Алене.
В его глазках-бусинках плескалось безумие. Он понял: единственный способ вернуть страх — это кровь.
Показать им, что он всё еще может убивать.
— Это ты виновата, — прохрипел он. — Городская... Пришла, всё поломала... Порядок нарушила...
Он перехватил тесак поудобнее.
— Ничего. Сейчас я тебя на ремни пущу, а Книгу со дна достану. Она не сахарная, не растает.
Он двинулся на Алену. Тяжелый, как танк.
— Игнат! — крикнула Алена, пятясь.
Но Игнат лежал на камнях. Он пытался встать, но силы оставили его окончательно.
Алена была одна. Без оружия. С мокрым домовым за пазухой и кольцом, которое теперь было просто куском золота.
Михалыч надвигался, как ледокол.
Его тяжелые сапоги чавкали в прибрежной жиже, оставляя глубокие воронки. Фартук, задубевший от старой крови, скрипел при каждом шаге.
Он не бежал. Ему не нужно было бежать. Он был уверен в своей правоте так же, как был уверен в том, что солнце встает на востоке.
Для него Алена была не освободителем. Она была вором. Она украла у него самый ценный актив — Порядок.
— Ты думаешь, ты самая умная? — просипел он, поигрывая тесаком. Лезвие тускло блеснуло в сером свете. — Думаешь, утопила тетрадку — и всё? А кто за порядком следить будет? Кто их в узде держать будет?
Он кивнул головой назад, на толпу, застывшую в нерешительности.
— Они же скот, дочка. Без пастуха они друг друга перегрызут. Я им нужен. А ты... ты просто помеха.
Алена отступала.
Шаг назад. Еще шаг.
Пятка уперлась в скользкий камень. Дальше — вода. Та самая, кипящая, в которой только что растворился Хозяин. Отступать было некуда.
— Они не скот, — сказала Алена. Голос её дрожал, но она заставила себя смотреть ему в глаза. — Они люди. Василий. Петр. Анна. У них есть имена.
— Имена? — Михалыч усмехнулся, обнажая желтые зубы. — Имена я в Книгу записывал. А без Книги они — мясо. И ты — мясо.
Он сделал выпад.
Резко, неожиданно для своей туши.
Тесак свистнул в воздухе, рассекая пространство там, где секунду назад была голова Алены.
Она успела присесть. Инстинкт, отточенный за эти дни в лесу, сработал быстрее мысли.
Но она поскользнулась.
Ноги разъехались в жидкой грязи. Алена упала на бок, больно ударившись локтем.
Чур вылетел из-за пазухи серым комочком и откатился в сторону, шипя как рассерженный кот.
Михалыч занес тесак для второго удара.
Теперь он не промахнется. Алена лежала у его ног, беззащитная.
— Прощай, ведьма, — выдохнул он.
Удар пошел вниз.
Но лезвие не достигло цели.
Что-то — или кто-то — врезалось Михалычу в ноги.
Игнат.
Старик, который минуту назад казался трупом, собрал остатки жизни в один рывок. Он не мог встать. Он не мог ударить. Но он мог ползти.
Он вцепился костлявыми руками в голенище сапога Мясника.
— Не трожь... — прохрипел Игнат. — Не трожь её, сука!
Михалыч пошатнулся. Удар тесака ушел в сторону, высекая искры из камня в сантиметре от лица Алены.
Мясник взревел.
— Отцепись, гниль!
Он пнул Игната свободной ногой.
Тяжелый, подкованный сапог врезался старику в ребра.
Хруст.
Сухой, отвратительный звук ломающихся костей.
Игнат охнул, но рук не разжал. Он висел на ноге врага мертвым грузом, давая Алене драгоценные секунды.
— Беги... — выдохнул он, сплевывая кровь в грязь. — Внучка...
Михалыч ударил еще раз. Прямо в лицо.
Голова Игната мотнулась. Хватка ослабла. Старик обмяк, скатившись в лужу.
— Нет! — закричала Алена.
Этот крик был не страхом. Это была ярость.
Она увидела кровь на седой бороде Игната. Увидела, как Михалыч, брезгливо отряхнув сапог, снова поворачивается к ней.
И что-то в ней переключилось.
Страх исчез. Осталась только холодная, звенящая ясность.
Она вскочила.
Руки были в грязи. Ногтей она не чувствовала.
Она не стала искать оружие. Оружием было слово.
— Смотрите! — заорала она, обращаясь не к Михалычу, а к толпе за его спиной. — Смотрите на него!
Её голос, усиленный адреналином, перекрыл шум ветра.
— Он бьет старика! Он бьет лежачего! Это ваш Хозяин?!
Толпа дрогнула.
Люди видели. Они видели, как "всемогущий" Михалыч пинает полумертвого деда. В этом не было силы. В этом была жалкая, трусливая жестокость.
Михалыч замер. Он почувствовал перемену в атмосфере. Спиной почувствовал.
— Заткнись! — рявкнул он, разворачиваясь к Алене. — Я сейчас тебе язык вырежу!
— Попробуй! — Алена шагнула к нему. Сама. Без ножа. — Давай! Убей меня! Но Книги нет! Долгов нет!
Она ткнула пальцем в мужика с вилами.
— Вася! Ты слышишь меня? Твой долг сгорел! Ты никому ничего не должен! Ты можешь идти домой, к жене!
Василий моргнул. Его руки, сжимающие черенок вил, побелели.
— Мария! — крикнула Алена женщине в платке. — Твой сын жив! Он ждет тебя! Тебе не нужно больше носить ему (Михалычу) молоко! Ты свободна!
Михалыч понял, что теряет их.
Он видел, как в глазах людей зажигается огонек понимания. Как страх сменяется гневом.
Инерция страха заканчивалась. Начиналась инерция бунта.
— Они мои! — взвизгнул Мясник. — Я их кормил! Я их поил! Они мне по гроб жизни обязаны!
Он бросился на Алену, забыв о тактике, просто желая заткнуть этот голос правды.
Он замахнулся.
Алена не успевала увернуться.
Но тут произошло то, чего не учел ни один стратег.
Чур.
Маленький, мокрый, разъяренный домовой.
Он не мог колдовать. Он был слаб. Но у него были зубы.
Он подпрыгнул с камня, как пружина, и вцепился Михалычу в руку. В ту самую, что держала тесак.
Он вгрызся в мясистое запястье Мясника со всей злостью существа, у которого отняли дом.
— А-а-а! — взвыл Михалыч.
Это было больно. И неожиданно.
Он дернул рукой. Тесак вылетел из пальцев и, звякнув о камень, плюхнулся в воду.
Михалыч схватил Чура левой рукой, оторвал от себя
