груди. Будто кто-то вырвал кусок сердца без наркоза.
Бабушка…
Она попыталась вспомнить лицо Веры.
И не смогла.
В её голове был силуэт. Было имя — «Вера». Была информация: «Это моя родственница. Она спасла меня».
Но чувства не было.
Запах пирогов исчез.
Тепло её рук исчезло.
Голос, читающий сказки, умолк навсегда.
Вера превратилась в черно-белую фотографию в паспорте. Чужая старуха. Просто женщина, которая жила в лесу.
— Нет… — прошептала Алёна, глотая слезы. — Нет! Вернись!
Но пустота в груди только росла. Это была плата. Она отдала самое дорогое, чтобы сделать воду чистой.
— А-А-А!
Хозяин на троне начал распадаться.
Его тело теряло форму. Корни, из которых он был сплетен, усыхали, лопались, превращаясь в труху.
Огромные рога, подпирающие свод, треснули.
Кр-р-рах!
Купол над головой начал рушиться.
Гигантские корни-деревья, росшие вверх ногами, потеряли опору. Они начали падать в кипящую воду, поднимая фонтаны брызг.
— Бежим! — заорал Игнат.
Старик вскочил с неожиданной прытью. Адреналин (или магия разрушения) вернул ему силы на пару минут.
Он схватил Алёну за шкирку, поднимая с колен.
— Вставай, дура! Сейчас тут всё рухнет!
— Я забыла её… — шептала Алёна, глядя на воду бессмысленным взглядом. — Игнат, я не помню её лица…
— Потом вспомнишь! Или я расскажу! Беги!
Чур, сидящий на плече Алёны, выл от ужаса:
— Гать! На Гать! Остров тонет!
Они бросились к краю пня.
Там, где начиналась подводная тропа.
Но тропы больше не было видно. Вода кипела белой пеной.
— Прыгай! — скомандовал Игнат.
Они прыгнули в кипящее «молоко».
Вода была горячей! Ледяная Топь нагрелась от энергии распада.
Алёна нащупала ногами камни.
— Веревку! — крикнул Игнат. — Вяжись!
Они снова связались, как альпинисты.
За спиной раздался чудовищный грохот.
Трон Хозяина раскололся пополам. Сущность, сидевшая на нем, превратилась в облако черного дыма, который тут же втянуло в воронку на месте Книги.
Хозяин исчез. Растворился.
Но Лес, лишившись разума, начал умирать.
— Быстрее!
Они бежали по гати, спотыкаясь, падая в горячую воду, захлебываясь пеной.
Вокруг падали деревья. Огромные стволы рушились в воду слева и справа, поднимая волны, которые сбивали с ног.
Туман рассеялся.
И теперь они видели всё.
Они видели, как далеко впереди, на берегу Скита, стоят… люди.
Михалыч. И его «армия».
Они не ушли. Они ждали на берегу.
И теперь, увидев белый свет и рушащийся купол, они поняли: что-то произошло.
— Они там! — крикнул Чур, указывая лапкой вперед. — Встречают!
— Плевать! — прохрипел Игнат. — Михалыч — это человек. С человеком я справлюсь. А с этим…
Он кивнул назад.
Остров Костей уходил под воду. Черный Пень треснул и развалился на части. Воронка на месте Книги закручивалась, засасывая в себя остатки магии.
Если они не успеют добежать до берега, воронка засосет и их.
— Жми! — Алёна, забыв про горе, забыв про усталость, потащила Игната вперед.
Кольцо на пальце жгло кожу. Оно раскалилось.
Оно чувствовало, что магия уходит из мира.
Они бежали к берегу, где их ждали вилы и топоры, спасаясь от апокалипсиса, который они сами только что устроили.
Глава 22 Берег пробуждения
Гать уходила из-под ног.
Камни, которые лежали здесь столетиями, плясали, как клавиши расстроенного пианино.
— Бегом! — орал Игнат, дергая веревку.
Алена не бежала — она падала вперед, переставляя ноги в кипящей пене. Вода вокруг бурлила, стала белой, как молоко. Пар застилал глаза.
Сзади, в центре озера, происходило что-то невообразимое.
Черный Пень, Сердце Тьмы, раскалывался с грохотом, похожим на пушечные залпы. Корни, торчащие в небо, падали, поднимая цунами горячей грязи.
Воронка на месте, где утонула Книга, расширялась, засасывая в себя всё: обломки деревьев, тину, саму черноту воды.
— Не оглядывайся! — визжал Чур, вцепившись Алене в волосы. — Засосет!
Алена видела берег.
Серые камни Скита.
Там, на твердой земле, стояли фигуры. Много фигур.
Но ей было всё равно, кто это. Главное — там не было воды.
Последний рывок.
Камень под ногой перевернулся. Алена рухнула в воду по грудь. Горячо!
Игнат, уже стоявший на мелководье, потянул веревку, упираясь пятками в глину. Он рычал от натуги.
Алена, кашляя и отплевываясь, выползла на берег.
Она перекатилась на спину, раскинув руки.
Земля. Твердая, холодная, неподвижная земля.
Никогда в жизни она так не любила гравитацию.
— Живы... — прохрипел Игнат, падая рядом.
Сзади раздался последний, чудовищный всплеск.
Вода в озере сомкнулась над руинами Острова.
Белый свет, бивший из глубины, начал угасать, растворяясь в серой мути.
Тишина.
Внезапная, оглушающая тишина накрыла Скит.
Ни гула, ни шепота, ни скрипа.
Алена открыла глаза.
Над ней стояли люди.
Это были те самые «Должники», которых Михалыч гнал на штурм. Мужики в ватниках, бабы в платках.
Они стояли полукругом, опустив оружие — вилы, палки, ломы.
Их лица были бледными, глаза — широко раскрытыми. Они смотрели на озеро так, словно увидели ядерный гриб.
А перед ними стоял Михалыч.
Его фартук был грязным. В руке он сжимал свой верный тесак.
Но он не выглядел победителем. Он выглядел человеком, у которого из-под ног выдернули ковер.
Он смотрел на пустые руки Алены. На её рюкзак, валяющийся в грязи (пустой, плоский).
— Где? — спросил он. Голос его дрожал. — Где Книга?
Алена с трудом села. С неё текла вода. Чур мокрой крысой юркнул ей за пазуху.
— Нету, — сказала она. Голос был сиплым, но громким в этой тишине. — Всё, Михалыч. Кончилась.
— Ты... спрятала? — Мясник сделал шаг вперед. — Ты себе забрала? Ты теперь Хозяйка?
— Никто не Хозяйка, — Алена встала. Ноги дрожали, но она держалась. — Я растворила её. Я вернула память воде.
По толпе прошел шепот.
— Растворила...
— Нет Книги...
— А как же долги?
Люди начали переглядываться.
В их глазах, которые раньше были затянуты мутной пеленой покорности, появлялось что-то новое.
Осмысленность.
Словно кто-то выключил гипнотический излучатель.
Мужик с вилами (Василий?) потер лоб грязной ладонью.
— Слышь, Михалыч... — неуверенно сказал он. — А если Книги нет... то и записи моей нет?
Михалыч резко обернулся. Его лицо налилось кровью.
— Молчать! — рявкнул он. — Запись здесь! — он ткнул пальцем себе в голову. — Я помню! Я всё помню! Ты мне три года жизни должен! И ты, Петровна, душу за сына заложила! Никто не свободен, пока я жив!
Он врал.
