посмотрел. И тут книга распахнулась. Зашуршала бумага, будто ветер подхватил... над книгой взметнулось черное пламя. Я распахнул глаза. Пламя не исчезло. Оно тянулось вверх, пританцовывая, разгораясь, разрастаясь, вот-вот перепрыгнет на другие учебники.
Я рванул дверь на балкон, притащил из кухни спички и начал чиркать, поджигать страницы прямо на снегу за балконной дверью. Рвать учебник рука не поднималась, — а вот жечь — замилую душу! Учебник никак не разгорался. Я метался по комнатам, прислушивался к телефону, рвал какие-то билеты, найденные в карманах... конечно, этого оказалось мало. Вытряхнул свои тетрадки и начал рвать из них листы. Пламя наконец вспыхнуло и красный учебник физики с распростертыми страницами весело затрещал, расцвел лепестками настоящего пламени, чернея и рассыпаясь в пепел на глазах.
И тут снова зазвонил телефон.
— Эдик, это Олег! Я тут, я что хотел сказать... мой портфель у тебя?
— А ты где?
— Я... ну, я, в общем, в спортзале уснул нечаянно...
— Ты уверен?
— Что нечаянно?
— Что уснул...
— Эдя... а мой портфель?
— Заходи.
Я положил трубку и привалился к стене.
Потом отвалился от стены и включил на полную громкость «Войну миров» Джеффа Уэйна. О, как я скакал! Как я орал! Мама обязательно вспомнила бы наших с папой диких предков — поэтому я никогда при ней не буду скакать! Но сейчас!
Еле слышно пробубнил дверной звонок. Я распахнул дверь и кинулся обнимать Олега. Он таким меня никогда не видел.
И вот я кружу моего друга по комнате, с него шапка слетела, шарф на морду наехал — а я кружу и хохочу.
Олег постепенно начал оживать и подергиваться, пытаясь вырваться. И замер, уставившись в одну точку. Я проследил за его взглядом — в прихожей топталась Сырбачева.
— О, Вика! Какими судьбами?! Садитесь, я вам чай сделаю! — выпустил на свободу Подчебучку, сделал потише музыку и умчался в кухню, — настоящий шаманский чай с имбирем! Ууууу!
Когда я вернулся, неся поднос с чаем, печеньем и чем-положено, Олег играл с моей коллекцией значков, украшая ими себя, словно чешуей. Вика читала книжку. Олег приговаривал:
— Диаметр одного значка равен... двадцать миллиметров. Площадь одного значка равна... два пи-эр в квадрате... площадь Подчебучина равна... итого, для полной брони...
— Олег, а давай ты для разнообразия что-нибудь почитаешь! — Я взял с полки «Крокодила Гену» и вырвал у Олега коробку со значками.
Он послушно раскрыл книгу и сел на пол, спиной к дивану.
Я подошел с подносом к Вике сбоку, заглянуть на обложку — черная. Черную книгу читала Вика.
— Что читаем? — я осторожно поставил поднос на стол.
Вика оторвалась от книги, посмотрела на меня прозрачным взором:
— Тут про литературоведение. Не думала, что тебя такие книжки интересуют.
— Ааа... где ты ее нашла?
Вика качнула головой в сторону балкона:
— Дверь распахнулась, балкон, оказывается, не заперт был. А там книжка. Грязненькая. Но ничего, я ее почищу и подклею. А послезавтра верну.
— Извини, Сырбачева. Не получится вернуть.
Я стоял спокойно рядом, а тут резко схватил книгу и выдернул у Вики из рук.
— Ты чего? — у нее глаза распахнулись на пол-лица.
— Да ничего. Я ее сам еще не прочитал. А вообще эта книжка моего деда. А он не терпит вмешательства посторонних в наши внутренние дела.
Олег забормотал:
— Апельсины являются основой экспорта Кампанде... В одном ящике двадцать килограмм апельсинов... корабль из Кампанде в Туапсе плывет девять суток... Пограничный контроль... Растаможка... как они Чебурашку пропустили? — Чебурашка спал. Тысяча тонн апельсинов разгружаются и грузятся в рефрижераторные вагоны... трое суток. Итого до Москвы шестнадцать суток минимум. А если вагонов нету? Восемнадцать. За сутки Чебурашка съедает... спит в уголке ящика... там бумажки... сколько же он какает?
— Ага! Вся компания в сборе.
Мы, все трое, обалдело уставились на входную дверь. Она была распахнута настежь, сквозняк пролетел по дому, вырвался за балконную дверь, вернулся с горстями снега и принялся издевательски закидывать нас. В проеме входной двери возвышался Мефодий Маркович собственной персоной.
— Когда впервые начали появляться черные книги, никому и в голову не приходило связать их с кострами святой инквизиции... А ведь именно предательство книг, сожжение порождает эту особую субстанцию, наделенную волей и желаниями. Отдайте мне книгу, Эдуард! В ваших руках — это зло в чистом виде.
Он шагнул в зал и протянул руку, чтобы вырвать у меня книгу. Жилы у него на запястье вздулись, и я вдруг впервые подумал: «А ведь ему много лет». И отступил к окну.
— Наш век — время беспрецедентного предательства в отношении книг... их хранят в сараях, выбрасывают на помойки, жгут... из книг выпиливают безделушки — как из особой породы древесины!... их не читают.
Мефодий подбирался ко мне, а я все отступал, кружа по комнате вокруг стола под музыку «Войны миров».
— Если бы не такие писатели, как Минор Ласточкин, — мир уже давно погряз бы в пучине войн и пожаров... к счастью, его книги, сгорая, превращаются в простой пепел без капли черной горечи — так он служит делу спасения мира...
Я заметил какое-то движение и скосил глаз на Сырбачеву. Она держала на коленях какую-то книгу и быстро-быстро листала ее — одними кончиками пальцев.
— Отдай мне книгу, малыш... Я тысячу лет не сплю ночей, жду ученика... но тебе еще рано... — Мефодий покачнулся, мягко оседая и удивленно глядя на Вику. Клюнул носом в ее сторону, запнувшись на ходу, и обрушился на пол, роняя журнальный столик и торшер. Зазвенели осколки хрусталя, запрыгали во все стороны.
Огромная фигура, распластавшись, заняла все свободное пространство в зале. Я перескочил через торшер, склонился над библиотекарем:
— Мефодий Маркович! Вам плохо?
Его глаза были закрыты, я нерешительно коснулся воротника пальто. Огромная ручища схватила мое запястье — какие у него огромные худые руки! — и Мефодий просипел:
— Эдуард, что... не трогай черную книгу... не... нельзя, но я... не успел... ты, надо читать, я...
— Что надо читать? Что с вами?
— Я сейчас... — и вдруг выдохнул горячим шепотом на одном дыхании: — Эдик, я кончился — время пришло. Я стал книгой. Читай меня, чтобы вернуть. Оживить. И ты — ты сам —
