с Аней и мамой сидят в беседке и пьют чай.
– И пусть их пьют на доброе здоровье. Заприте двери… Вот так… теперь садитесь.
Братья переглянулись и взяли по стулу.
– Садитесь ближе ко мне. Мне нужно переговорить с вами.
– А курить можно? – справился Андрей, сбрасывая с глаза стеклышко.
– Кури.
Наступило минутное молчание. Афоня уставился на отца, а Андрей несмело закуривал папироску.
– Прежде всего, господа, – прервал молчание Андрей Афанасьевич, – я должен предупредить вас, что все, что здесь мы будем говорить, здесь же должно и умереть…
– Ах, тайна! Это интересно! – воскликнул Андрюша, но тотчас же и смолк под суровым взглядом отца.
– Говорите, папаша, – сказал Афоня. – Мы не дети.
Андрей Афанасьевич подумал и, смотря куда-то в угол, начал:
– Нужно вам сказать, что наши дела не блестящи, и несостоятельность наших покупателей за последние пять лет сильно раскачала спицы моего торгового колеса… я едва успеваю оправдывать срочные платежи, и ничего нет невероятного, ежели в один прекрасный день я буду не в состоянии заплатить и двадцати каких-нибудь тысяч.
Афоня вскочил, пораженный, Андрюша только хлопал глазами.
– Как, папаша? Этого не может быть, – проговорил только он.
– Это должно быть, Афоня, и в особенности теперь, когда нам начинают сокращать кредит в банках; ты это заметил.
– Да. Но банков много.
– Правда. Но это только отдалит крах и больше ничего. Идти же к ростовщикам после, когда и другие банки поставят крест над нами, значит надеть на себя петлю.
– Но баланс, папаша, баланс? – заговорил Андрей. – По балансу у нас прекрасное дело.
– Ну что ты понимаешь в балансах? – с досадой прервал брата Афоня. – Баланс, любезный друг, не комедия и не водевиль, в которых ты ломаешься.
– Ты ничего не смыслишь в искусстве и суешься рассуждать!
– Андрей, замолчи, – остановил его Аршинов и подвинулся к столу, – запасного капитала у нас нет; он давно исчерпан убытками.
– Я этого не знал, папаша, – опустил голову Афоня.
– Я не виноват, что вы мало занимались делом.
– Но, папочка, мне кажется, нужно было бы сказать нам об этом ранее, – вскинул на глаз стеклышко Андрюша.
– Отчет в моих действиях я тебе давать не обязан! – крикнул на него Андрей Афанасьевич. – Ты шут гороховый и больше ничего! А если тебе говорит отец, ты должен слушать его, а не критиковать!
– Я… слушаю… но странно… такое дело и… и… нет запасного капитала.
– Дурак!
– Папа, – остановил отца Афоня, – не обращайте на него внимания… Это он из водевиля слова говорит, а не свои… Итак, значит, наши дела шатки?
– Нисколько. Но, не имея в виду более фундаментальных ресурсов, нужно ожидать всего… Может случиться, что мы, представив векселя к учету, получим их обратно из всех банков… В трех мне уже сказали, что кредит, назначенный нам, увеличить не могут… Сегодня я послал в четвертый учет чрез маклера и не уверен в том, что там учтут нужную мне сумму.
– Я знаю. Ты послал на двести тысяч.
– Да. Чрез неделю у нас платежи на триста, а в кассе – восемьдесят тысяч…
– Я уверен, папа, что учтут…
– Положим. А дальше? Я верчусь целых пять лет, со дня на день ожидая катастрофы. Пять лет ежедневной каторги!
– Ужасно… но…
– Но вы этого не замечали. И если я теперь говорю вам об этом, значит, мои нервы отказываются выносить дальше эту каторгу.
– Я понимаю, папаша, что это ужасно, но… есть какой-нибудь выход из этого?
– Единственный: запасный капитал. Вы поняли меня?
– Отлично! – подхватил Андрюша. – Взять деньги и… но вот вопрос, откуда взять?
– Андрей, замолчи! – оборвал его Афоня. – Я понял, папаша, ты намекаешь на Тюфякову?
– Да. Надо действовать, Афоня, и чем скорее, тем лучше. Она, кажется, к тебе расположена.
– Ко мне тоже, папочка, – заметил Андрюша.
– Куда уж тебе, молчи лучше! – оборвал его Андрей Афанасьевич.
– Да, надо торопиться, – качнул головой Афоня.
– Я завтра же настрою Суматохина, а тебе советую немедленно приступить к атаке.
– Я уже был у ней сегодня, папаша, с визитом.
– Умно. Как она приняла тебя?
– Отлично, но… мне одно не понравилось: она все время расспрашивала меня о Сергее.
Андрей Афанасьевич с такою силой стукнул по столу, что Андрюша выронил папироску и, вскочив со стула, со страхом уставился на отца.
XII
– Этот Сережка мне поперек горла стал, – проговорил Андрей Афанасьевич, – и отец его мне жизнь отравлял, и он отравляет. Надо этому положить конец, надо из головы Тюфяковой выбить Сережку навсегда.
– «Оленя ранили стрелой», – прошептал по привычке Андрюша из «Гамлета», приходя в себя.
– Ты что там бурчишь? – справился Андрей Афанасьевич, поднимая голову.
– Я говорю, папочка, очень трудно исполнить ваше желание.
– Ничего нет проще. Тюфякова знает, что Сережка – незаконнорожденный сын?
– Едва ли, папаша, – ответил Афоня, но я сомневаюсь, чтоб это помогло делу.
– Много ты понимаешь, – прервал его Аршинов, – она теперь воображает, что лучше его и на свете нет, а мы ей и доложим, что он такое на самом деле, то есть не мы, а другие, понимаешь, Афанасий?
– Понимаю, папаша.
– А ему надо про нее анекдот сочинить, только анекдот хороший, чтоб он ее и знать не хотел.
– И это возможно.
– Ничего нет легче, папочка! – воскликнул Андрюша, восхищаясь заранее пришедшей ему в голову подленькой мыслью. – К ней часто адвокат Раступин ездит, и вообще она к нему благоволит; на этой подкладочке отличную можно комедию состряпать.
– Отлично, – одобрил Аршинов мысль сына. – Если мы на незаконнорожденного Тюфякову не поймаем, так поймаем Сережку на адвоката: он ведь из блаженных, – на честности да на идеях помешан.
– На идеалах, папочка, – поправил отца Андрюша.
– Это все равно, нам надо только постараться об одном, чтоб они разлетелись в разные стороны.
– Действовать нужно, папаша, осторожно, – заметил Афоня.
– Разумеется, и не теперь. Необходимо сперва убедиться, действительно ли они друг другом интересуются. Все возможно, что это одно только наше воображение.
– Увидим, папаша, и в
