тишины и прохлады, и заставила скучать на террасе, затянутой традиционным тиком.
Перед ней лежала раскрытая книга; книга была в очень хорошем переплете и очень умная; несмотря, однако, на это, она более полчаса была открыта на тридцатой странице и далее не перевертывалась… и очень понятно почему: Елена Аристарховна смотрела не в книгу, а куда-то вдаль сквозь разросшиеся ветки душистого горошка.
По тонкой складке, которая легла между сдвинутых бровей, можно было предположить, что она о чем-то упорно думала.
Она и думала, но только совсем не о том, что ей сказали тридцать прочитанных страниц умной книги.
В ее сосредоточенном взгляде отражались попеременно то нежность, то неудовольствие, то страх, то надежда. Ее чудные глаза то вспыхивали ярким огоньком, то потухали мгновенно, как угольки под пеплом.
О чем думала Елена Аристарховна, не могла бы сказать она и сама. Ея мысль летела молнией, ища чего-то, и, не найдя искомого, возвращалась назад; взлетала кверху на недосягаемую высоту и падала, как подстреленная птица, на землю.
Когда она пришла в себя, она услыхала, как ее губы, помимо ее воли, прошептали одно слово:
– Сережа!
В умной книге, лежавшей перед ней раскрытой, этого слова не было, а поэтому Елена Аристарховна вспыхнула от негодования на самое себя и в наказание захлопнула бедную книгу.
– Прикажете подавать кушать? – подошла к ней горничная с предупредительной улыбкой.
– Сколько же времени теперь, Маша? – удивилась Елена Аристарховна, торопливо доставая часики.
– Пять часов-с.
– Уже пять? Давай, Маша, давай.
Елена Аристарховна повернулась и увидела на другом конце террасы накрытый стол с одним прибором.
«Одна… всегда одна… всегда!» – подумала она с тоской, садясь за стол.
За палисадником раздался стук копыт и мелькнул извозчичий экипаж.
Елена Аристарховна подняла головку и радостно вскрикнула:
– Суматохин! Очень рада! Федор Федорович! – крикнула она, просовывая голову сквозь зелень. – Вы ли это?
– Я, божество мое, Цирцея моего сердца, достоуважаемая Елена Аристарховна! – откликнулся толстяк, с пыхтением вываливаясь из пролетки, которая от такого эксперимента заскрипела жалобно. – Я-с, собственною персоной… Не помешал?
– Нисколько. Очень рада, напротив… идите скорей.
– В уно моменто, дозвольте только расплатиться с сим бородатым пейзаном.
Толстяк попыхтел с минуту, затем появился в палисаднике и, подкинув толстую палку под правую руку, всплеснул руками и расплылся в блаженной улыбке.
– Не шевелитесь, богиня! Ради всего святого! Дайте насмотреться на ваш божественный лик, оправленный в такую чудную рамку.
– Перестаньте болтать пустяки, идите скорее… Вы обедали?
– Обедал, – отвечал Суматохин, входя на террасу.
– Я так это и знала! – капризно проговорила вдовушка, идя гостю навстречу. – Значит, опять я обедаю одна!
– Для вас, прекрасная Флора, я готов обедать десять раз подряд… Позвольте вашу несравненную ручку.
Тюфякова, улыбаясь, протянула ему руку. Суматохин впился в нее, как клещ, и когда оторвался от руки вдовушки, то долго чмокал губами, как бы смакуя то, к чему прикоснулись его губы.
– Садитесь, Федор Федорович, – проговорила вдовушка, показывая гостю на стул. – Маша, прибор! У меня сегодня ботвинья.
– Великолепно! – отозвался тот, подсаживаясь к столу. – За своим обедом я ел родную сестрицу ботвиньи – окрошку… смею думать, что такие близкие родственницы не подымут ссоры в таком обширном департаменте, как мой желудок.
– Я уверена в этом… А вы нехороший, очень нехороший человек, Федор Федорович… едете ко мне и обедаете дома.
– Миллион извинений… Позвольте бархатную ручку… я, знаете ли, придерживаюсь пословицы «На чужой каравай рот не разевай, а раньше вставай да свой затевай».
– Со мной чиниться грешно.
– И не чинюсь я, божество моего сердца, а привык с давних пор закладывать фундамент дома. Вы могли отобедать раньше или позже, а я, многогрешный, приучил свой эстомах к порядку: как четыре часа бьет, так он у меня рюмку водки пьет и никаких новшеств он не переносит.
– Водки все-таки вы выпьете?
– Гм… не следовало бы, но ради ботвиньи попрошу единую.
– Сейчас. Маша!..
– Ради всех будущих благ, не тормошитесь, драгоценная Елена Аристарховна. Я человек сытый, следовательно, могу и ждать.
– Маша, – крикнула Тюфякова горничной, – дайте водки и закуску, поскорее, пожалуйста!
– Вы разве торопитесь куда? Может быть, на скачки?
– Я на скачки? Терпеть их не могу!.. Скажите, как это, ветром занесло вас ко мне? По делу?
– Божество мое! Неужели я так грешен перед вами, что могу только являться по делу? – склонив голову набок и зажмурив глаза, пролепетал сладко Суматохин.
– Очень грешны! – засмеялась Тюфякова. – А вот и водка.
– Мерси, но сперва бархатную ручку.
Суматохин впился снова в ручку вдовушки, снова почмокал аппетитно и затем уже налил себе рюмку водки.
– Ну, как вам, божественная, понравились мои Аршиновы? – справился он, намазывая на ломоть хлеба икру.
– Прекрасные люди, Федор Федорович. Я очень довольна, что познакомилась с ними поближе.
– О, – закатил глаза к потолку Суматохин, – чудные люди! Чудные, божество мое! Я очень мало знаю семейств, где бы все члены были пропорционально так милы, любезны и сердечны, молодежь в особенности. Кстати, Аня выходит замуж.
– Неужели? Это не за того ли, такого длинного и поджарого?
– Барон фон Штрезе?
– Кажется.
– За него. Прекрасная партия, и как любят друг друга.
– Очень рада за них. Дайте я вам подолью ботвиньи.
– Мерси.
– Пожалуйста, без церемоний. Я так рада, что вы заехали разделить мое грустное одиночество… Вы, однако, не едите ботвиньи, нехороша разве?
– Ботвинья? Восхитительная.
– Так кушайте. Вчера у меня был с визитом молодой Аршинов.
– Афоня или Андрюша?
– Кажется, Андрюша, а может быть, и Афоня. Я их все путаю. Ну, этот, у которого на голове так мало волос?
– Это Афанасий Андреевич.
– Ну, значит, он и был у меня. Очень любезный человек.
– И души замечательно доброй, и умен, и красив, и…
– Постойте, я вам еще ботвиньи подолью.
– Мерси, не могу, божество мое. Афанасий Андреевич, по моему мнению, – выдающаяся личность в коммерческом мире.
– Да?
– О! Его слушают больше отца. Замечательный ум! А вы, Цирцея моего сердца, все скучаете?
– Скучаю, Федор Федорович, – улыбнулась вдовушка.
– Я вас понимаю: одиночество – ужасная вещь; надо выходить замуж.
– Вы думаете? – лукаво поглядела Тюфякова на
