Суматохина. – Жениха нет.
– А я вам посватаю!.. Желаете?
Тюфякова откинулась на спинку стула и захохотала.
XIII
– Давно ли вы, добрейший Федор Федорович, взяли на себя роль свахи? – спросила Тюфякова Суматохина.
– Свата, божественная, а не свахи-с, – ответил тот с усмешкой. – А разве плоха роль?
– Я не говорю этого, мне только смешно вас видеть в этой роли.
– Смейтесь, божество мое, смейтесь, а без меня все-таки не обойдетесь.
– Вы думаете?
– Уверен-с. Посредник во всех делах, наипаче же того в матримониальных, необходим. Возьмем для примера вас. Вы скучаете в одиночестве и, надеюсь, не прочь бы поскучать и вдвоем?
– Допустим.
– Прекрасно-с. А для того, чтобы скучать вдвоем, нужно выбрать человека, с которым не было бы… скучно. Согласны?
– Совершенно.
– Вот тут-то посредник и необходим. Дело посредника – найти человека, с которым можно было бы весело проскучать всю жизнь, и затем предложить его в мужья скучающей особе. И с этим, Цирцея моего сердца, согласны?
– Не совсем. Вы разве не допускаете таких скучающих особ, которые… без посредника находят, что им нужно?
– Допускаю. Значит, вы уж наметили человека, который должен проскучать всю жизнь у ваших прелестных ножек?
– Представьте, да. Как видите, милейший Федор Федорович, я могу только благодарить вас за предложение своих услуг, но воспользоваться ими не могу.
– Напротив, должны… Он… этот намеченный вами скучный человек, знает о вашем выборе?
– О, нет…
– Ну, вот видите! Кто же ему скажет об этом, как не ваш покорнейший слуга?
– Зачем же непременно вы? Я могу сказать ему и сама.
Суматохин отъехал со стулом от стола и с удивлением посмотрел на вдовушку.
– Вы? Сами?
– Отчего бы и нет? – серьезно заговорила Елена Аристарховна. – Почему непременно мужчина первый должен сказать женщине: «Я люблю тебя», а не женщина мужчине? Почему непременно женщина должна скрывать свои чувства и ждать… иногда долгие и лучшие годы, пока наконец избранник ее сердца решится сделать ей признание?
– Это, знаете ли, вообще не принято, – пробормотал толстяк.
– Ах да, не принято?
– И затем, божественная, мне кажется, что чувство стыдливости не должно допускать женщину до такой откровенности.
– Перестаньте, Федор Федорович, и не говорите того, что болтают все, не дав себе труда вникнуть хорошенько в смысл своей болтовни. Женская стыдливость! Женщина едет на бал в декольтированном платье, и женская стыдливость не страдает. Женщина в обществе выслушивает спокойно пошлости, а иногда и просто сальности не в меру остроумных мужчин – и женская стыдливость не вызывает у ней ни краски негодования, ни краски стыда! Женская стыдливость позволяет женщине делать все, не позволяет только одного: свободно высказать свои чувства любимому человеку! У меня нет такой призрачной стыдливости, и, если я полюблю человека, я скажу ему об этом первая…
– Все это так, но…
– Никаких «но». Независимый человек должен и чувствовать, и говорить свободно все, что ему подсказывает сердце. Любишь – бери, не любишь – прощай! А ждать целые годы, изнывать в тоске и мечтах и, в конце концов, дождаться, пожалуй, того, что любимый тобою человек женится на другой – это не в моем характере.
– Вот вы какая! – произнес смущенно Суматохин.
– Такою уж уродилась! – засмеялась Тюфякова. – Позвольте ваш стакан!
– Мерси, божество мое! Так у вас уже намечен некоторый человек?
Тюфякова кивнула головой и налила гостю вина.
– Жаль, весьма жаль! А я было хотел вам сватать прекраснейшего человека.
– Кого же именно, Федор Федорович? Я его знаю?
– Отлично знаете.
– Да?
– Чудный человек. И умен, и красив, и… к вам очень неравнодушен…
– Вот как? – засмеялась та. – И давно?
– М-м… давно ли, не знаю, знаю только, что с аршиновского бала он просто стал вами бредить.
Тюфякова побледнела и нагнулась над стаканом.
– Кто он? – спросила она прерывающимся голосом. – Говорите… даю вам слово, это останется между нами.
– Да ведь вы уже наметили, божественная.
– Все равно, говорите… вы знаете, что женщины очень любопытны… его фамилия?
– Аршинов, Елена Аристарховна.
– Аршинов! – проговорила она, схватив руку Суматохина. – Сергей Иванович!
– Это вы про студиоза? Не-е-т… Я говорю про Афанасия Андреевича.
– Ах, про Афанасия, – протянула вдовушка разочарованно и отняла руку.
– Совершенно справедливо-с… Не он?
– Я погожу выходить замуж, – ответила Тюфякова, – поскучаем лучше в одиночку, Федор Федорович, и… поговорим о другом.
Суматохин понял все и, переменив разговор, проболтал с нею до поздней ночи.
– Сорвалось у Аршиновых, сорвалось-с! – бормотал он, едучи домой, – немножко опоздали… заноза сердечная, по-видимому, у ней весьма недавно завелась… Жаль мне Афоню, а ничего не поделаешь. Сама большая – сама маленькая… ни приказать ей, ни внушить, ни прикрикнуть некому – вольный казак, но кто бы мог быть этой занозой? Неужели студиоз? Чем шут не шутит! Целый вечер с ним танцевала, а паренек он быстрый и на разговорах не одну собаку съел. Гм… в большом у меня подозрении сей шустрый студиоз, и мундирчик, и мордочка, и ловкость, и хорошие словечки – долго ли растаять бабенке? Ох, бабочки, бабочки, сам сатана вас не поймет, сударушки!
И Суматохин вздохнул глубоко, как будто «бабочки» обидели его самого не на живот, а на смерть.
* * *
На другой день после неудачного визита к Тюфяковой Суматохин заехал в город к Андрею Афанасьевичу и сообщил ему печальные результаты попытки сватовства.
Аршинов после посещения Суматохиным тотчас позвал сыновей и, не считая себя побежденным, дал им инструкцию для дальнейших действий.
В четыре часа Андрей Афанасьевич поехал домой, а Афоня покатил к Олимпиаде Сергеевне на дачу.
Сергей очень удивился, когда ему сказали, что к ним приехал Афоня.
«Третьего дня отец, а теперь сын, – подумал он, – видно, им очень нужны наши деньги. Напрасно только они беспокоятся: денег им я не дам!»
– Сережа, где ты? – кричал в это время Афоня на террасе. – Вылезай из своей берлоги!
Сергей вышел и поздоровался с Афоней. Афоня был весел и рассказывал Олимпиаде Сергеевне какой-то инцидент, имевший место на скачках.
От наблюдательного взгляда Сергея, впрочем, не ускользнуло, что веселость Афони звучала фальшью, а в глазах светилась тревога.
– Ну,
