что ты, брат, поделываешь? – спросил Афоня Сергея, окончив рассказ про скаковой инцидент. – Все в книгах, по обыкновению, роешься?
– Да, перечитывал кое-что… Твои все здоровы?
– Цветут, как розы…
– Ты прямо из города?
– Прямо, братец… Прямехонько из Китай-града.
– Значит, не обедал? Мамочка, что же ты не справишься у гостя?
– Справлялась; говорит, обедал.
– Не беспокойся, Сережа, я обедал у Тестова с покупателями.
– А чаю?
– Чаю? – посмотрел тот на часы. – Чаю можно, время еще есть.
Олимпиада Сергеевна ушла распорядиться самоваром, а братья сошли с террасы и сели на излюбленную Аркадием Зиновьевичем скамейку.
– А я к тебе, Сережа, по делу, – громко смеясь, начал Афоня, похлопывая мясистой рукой по коленке Сергея.
«Я так и знал, – подумал тот, – сейчас начнет просить денег».
– По делу? – спросил он. – Я не коммерсант, Афоня, и торговых дел не понимаю.
– Чудак ты, братец, – хлопнул Афоня снова Сергея, но только уже не по колену, а по плечу, – как будто на свете одни коммерческие дела существуют… совсем по другому делу… я тебя сегодня похитить хочу.
– Меня? Похитить?
– Ну да. Засиделся ты в своей берлоге, так хочу тебя проветрить.
– Странная фантазия!
– Нисколько… все говорят, и ты первый, что я ветрен, значит, я тебя отлично могу проветрить!
Афоня посмотрел на Сергея и расхохотался своей остроте.
– Недурно, а? – справился он у студента, вытирая слезы, выступившие на глазах от смеха. – У меня, знаешь, Сережа, часто такие экспромты выходят… ах да, ты, наверно, захочешь узнать причину, почему я тебя хочу похитить на нынешний вечер?
– Во-первых, я не поеду.
– И во-первых, и во-вторых, поедешь, должен поехать, иначе я рассержусь и обругаю тебя свиньей… в-третьих, сегодня день моего рождения.
– Неужели? Поздравляю, Афоня.
– Спасибо. В-четвертых, я делаю маленький, самый малюсенький ужин для своих друзей, которых у меня очень немного, ибо истинные друзья, как сказал… этот… ну, кто сказал?
– Не знаю.
– И я не знаю, но тем не менее, мой друг, истинные друзья очень редки, а я тебя считаю истинным своим другом и лучшим из всех моих родственников.
– Спасибо, – пожал студент руку Афони.
– Хотя мы с тобой и видаемся редко… разумеется, не по своей вине, ибо мы люди дела, – ты учишься, а я работаю, – но тем не менее я тебя люблю как друга и брата.
– Я в этом и не сомневался никогда, Афоня, – остановил Сергей поток излияний брата, – хотя я с большой неохотой всегда езжу на вечеринки, но к тебе, разумеется, поеду.
– Мерси, Сереженька. Ужин будет холостой.
– Значит, не дома?
– Дома! Ну какой же это порядочный холостой человек делает ужин дома? Дома и душно, и скучно, и некому снять сюртука, как говорит один мой приятель-литератор, перефразируя известное стихотворение.
– Где же ты устраиваешь вечеринку? В каком-нибудь загородном мамоноугодном заведении?
– Ошибаешься, мой друг. Эти мамоноугодные заведения я люблю зимой, а летом ненавижу.
– Ненавидишь и все-таки посещаешь их чуть не каждый день.
– По необходимости, Сереженька. Ехать со скачки и не заехать в «Мавританию» или к «Яру»… это все равно что идти мимо могилы близкого человека и не поклониться его праху, и потом, я никогда не заезжаю туда один. Конечно, ты не в курсе этого дела, но я уверен, что если бы ты жил так, как мы живем, и с тобой было бы то же самое.
– Я и не спорю.
– И хорошо делаешь. Нельзя спорить о том, чего не испытал сам.
– Однако я все-таки не знаю, где ты устраиваешь ужин.
– В прелестном и укромном уголке Башиловки. Башиловку знаешь?
– Знаю. И в этом прелестном уголке…
– Живет не менее прелестное существо, разумеется… женского пола.
Сергей нахмурился.
– Это та, о которой ты говорил?
– Мурка, ах, какая женщина, Серж! Впрочем, сегодня ты ее увидишь сам.
– Афоня, я буду просить тебя уволить меня от ужина.
– Что-о? Это что за новости? Дал слово и затем отказываться. Нет, мой друг, порядочные люди так не делают.
– Но согласись сам, ехать в квартиру совершенно незнакомой женщины…
– Ну, какая она женщина! Просто Мурка, красивая, изящная Мурка, и больше ничего.
– Для тебя, разумеется, это так просто.
– И для тебя просто, и для всякого другого еще простее. Оставь ты, пожалуйста, свои пуританские взгляды в кармане и не вынимай их, по крайней мере, хоть на сегодняшний вечер. Не забудь, что ты ко мне едешь, и не один ты.
– Я все понимаю, Афоня, но, если б я знал ранее, где ты справляешь день своего рождения, ни за что бы не поехал.
– Сережа, все это происходит только оттого, что ты не в курсе нашей жизни. Встряхнись, братец, и развеселись хоть раз вовсю, как веселится молодость. Нельзя же целый век сидеть, обнявшись с книжкой, и разговаривать с микроскопом.
– Право, Афоня, будет гораздо лучше, если я останусь дома.
– И лучше от этого не будет, и дома ты не останешься, это решено и тобой же самим подписано. Мурка тебя стеснять не будет: во-первых, по-русски она знает только четыре слова: «коньяк», «извозчык» и «сто рубли»… Ты по-немецки говоришь?
– Совсем не говорю.
– Ну, вот видишь, тебе даже с ней и говорить не придется, а только чокаться. Она нам споет, и мы сами споем что-нибудь хором и отлично проведем вечер.
– Право, не знаю, Афоня…
– Маменькин сынок! Тетя! – крикнул Афоня сходившей с террасы Олимпиаде Сергеевне. – Скажите, пожалуйста, какой это иголкой вы пришили к себе Сергея?
– И не думала пришивать, – ответила та с улыбкой, подходя к молодым людям.
– Помилуйте, его никуда не вытащишь из дома. Хоть бы вы его протурили.
– В чем же дело? – спросила она, подсаживаясь к ним.
– Сегодня день моего рождения, я делаю холостой ужин, приехал за ним, а он, варвар, ломается.
– Поезжай, Сережа, ты, в самом деле, засиделся.
– Слышишь, Сергей? Чмокни у родительницы ручку и надевай скорей картузик.
– Поезжай, поезжай, дружочек, тебе рассеяться совсем не лишнее.
– Тетя, да вы просто ангел! – воскликнул Афоня, целуя руку у Олимпиады Сергеевны. – Помилуйте, это
