дяди плохи! – проговорил Сергей, задумчиво смотря на плавно поднимавшиеся столбы пыли, поднятые коляской Аршинова.
– Я сама то же думаю, Сережа, – ответила та. – Ты заметил, каким он недовольным уехал от нас?
– Еще бы… Не знаю, хорошо ли мы сделали, что не дали ему денег, но что мы их не получили бы никогда, в этом я убежден. Пойдем в комнаты, мамочка, стало свежо, а ты в одном платье.
И Сергей, нежно придерживая Олимпиаду Сергеевну за талию, направился к даче.
Андрей Афанасьевич между тем ехал домой и ругал на чем свет стоит своих родственников.
– Свиньи! Сидят на деньгах и никакого дела не хотят делать! Мне не верят! Мне! И все это мальчишка Сережка… Требования жизни… рискованное дело… Ученый дурак и больше ничего… Ни уважения, ни доверия к старшим. Что из него выйдет, спрашивается? И Липка тоже дура… что сынок скажет, то она и слушает… Оракула какого себе нашла! Да если строго разбирать, они никакого права не имеют на эти деньги: они мои кровные… Сережка – незаконный, а у ней свои деньги есть… Одурила она моего старого дуралея, он и разнежился! Из дела взять такой капитал, да этакого свинства ни один купец не допустит! А еще всех учит да своим умом хвалится… Был ум когда-то, да давно сплыл… Да, непременно надо женить Афоню на Тюфяковой, и как можно скорее… Завтра же утром надо серьезно поговорить об этом с Суматохиным: он, кажется, пользуется ее доверием…
Домой Андрей Афанасьевич приехал несколько успокоенным.
Сбросив пальто на руки лакея и узнав от него, что все члены семьи дома и что барон находится с барышней в саду, он в сопровождении все того же лакея прошел в свой кабинет.
– Затвори окно, – приказал он ему, – и потом позови ко мне Афанасия Андреича и Андрея Андреича…
– Слушаю-с, – ответил тот, захлопывая окно и подвигая хозяину кресло. – Чаю прикажете подать?
– Не надо, – ответил Андрей Афанасьевич, опускаясь в кресло и вынимая из ящика сигару. – Дай огня…
Лакей быстро зажег свечку и поднес ее к самому рту хозяина.
– Письмо Марье Михайловне отвез, – вполголоса доложил он Аршинову.
– Мм! – мыкнул тот, закуривая сигару. – Здорова?
– Слава богу-с… приказали кланяться и передать, что они ожидают вас завтра-с…
– Завтра, завтра… когда я вырвусь, бог знает… Ничего она не написала?
– Никак нет-с… я их на дороге встретил-с, на прогулку шли…
– Одна?
– С собачкой-с Жозефиной-с… Писать, говорят, нечего, а передай Андрею Афанасьевичу, что я их ожидаю завтрашний день…
– Хорошо. И кроме этого ничего не говорила?
– Никак нет-с.
– И не спрашивала… вообще про меня и…
– Спросили только, как у нас вчерашний бал прошел…
– Ну?
– Я сказал, что очень хорошо-с.
– А про меня ничего не выспрашивала?
– Особенного ничего-с.
– А не особенного?
– И не особенного тоже ничего-с…
– Так прямо и говори, что ничего не спрашивала. Ступай и пришли сыновей…
Лакей потушил свечку и вышел, а Андрей Афанасьевич, вытянув ноги и сделав две-три затяжки, закрыл глаза и задумался о Марье Михайловне.
Марья Михайловна числилась по паспорту «женой коллежского советника Иоакима Акинфиева Лукавина», и, несмотря на то что была действительно женой злосчастного коллежского советника, но более трех лет жила по отдельному виду, то есть, другими словами говоря, ушла от мужа, не сойдясь с ним характером. Такими особами, как Марья Михайловна, в столицах хоть пруд пруди. Марья Михайловна – продукт столичной жизни. Обыкновенно, они очень недурны собой, мало образованы, но с хорошо развитым аппетитом. В девицах они порхают по балам и театрам, мечтают о женихе-миллионере, о платьях из Парижа, о собственной коляске на резиновых шинах; но, увы, миллионеры не родятся, как огурцы, и большинство этих существ, не имея ни малейшего понятия о труде и довиснув на родительских шеях до опасного предела, за которым уже начинается «старая дева», бросаются на шею первому подвернувшемуся жениху, а затем, «не сойдясь характерами», бросают мужей и идут на содержание к Аршиновым.
С Лукавиной Андрей Афанасьевич сошелся года три тому назад. Об этой связи, кроме лакея, которому Аршинов верил безусловно, в доме никто и не подозревал. Занятый делами, он очень редко навещал Лукавину. Он и любил ее не как красивую женщину, обладавшую большими карими глазками, вечно подернутыми томной влагой, великолепно развитым бюстом и улыбкой, почти не сходившей с ее красиво очерченных губ, а просто как постороннего человека, у которого он мог отдохнуть душою от всех своих торговых и семейных дел.
Марья Михайловна с первых же дней своей связи с Аршиновым отлично поняла его и отлично устроилась. Для умных разговоров у ней был Аршинов, а для глупых поцелуев – отставной поручик Благодаров, которого Лукавина представила Аршинову как двоюродного брата, гонимого судьбой.
Резко {лат.).
Дамы! Господа! Позвольте! (фр.)
Негодяй (фр.).
Кстати (лат.).
Матушка (фр.).
Ваше здоровье (фр.).
Бог из машины {лат.).
Вечное движение {лат.).
Максимума {лат.).
Светская кокетка (амплуа. – Ред.) (фр.).
Говоря между нами (фр.).
Честное слово (фр.).
Аршинов к двоюродному брату относился благодушно и, не имея никакого понятия в амурных делах, верил Лукавиной во всем безусловно, да едва ли бы он огорчился серьезно, если бы узнал о настоящих отношениях своей Мурочки, как он называл Лукавину, к усатому кузену. И Мурочка, и усач-кузен вели себя так тактично, что Андрей Афанасьевич не поверил бы никому на свете, что у этих родственников отношения чересчур уж родственные. Когда Аршинов приезжал к своей Мурке, она бросалась к нему с распростертыми объятиями, а кузен немедленно брал фуражку левою рукой, и, пожимая правою аршиновскую лапу, удалялся на прогулку и являлся к кузиночке в то время, когда Андрей Афанасьевич, сидя у себя в кабинете, или подводил итоги взятых сыновьями денег, или ругался с женою за бесконечные счета от портних.
«А умная, очень умная женщина Мурка! – подумал Аршинов, вспоминая советы своей дамы сердца. – Она указала мне на Тюфякову как на самый верный громоотвод моего краха, который рано или поздно должен обрушиться на мою голову. Хороший куртаж заплачу ей, если Тюфякова попадет к нам в руки!»
За дверью раздались шаги.
Андрей Афанасьевич поднял голову и увидал входивших сыновей.
– Барон в саду? – справился он первым делом.
– Да, папаша, – ответил Афоня. – Он
