что Подворотнев смотрит на него во все глаза, ожидая ответа, и сконфузился еще более. – С этой, Аркадий Зиновьич, со вдовушкой… Тюфяковой? Да, Тюфяковой.
– Я знаю ее, – проговорил тихо Подворотнев.
– Знаете? – оживился студент, хватая руку старика. – Какая чудная, какая милая и умная женщина, не правда ли, Аркадий Зиновьич?
Старик крякнул и посмотрел из-под руки на своего любимца.
– Хвалишь ты ее что-то с жаром, это подозрительно, Сереженька, даже во всех отношениях подозрительно.
– А разве она не такова на самом деле?
– Положим, что и умная, и хорошая, да откуда ты узнал, что она такая?
– Это видно, Аркадий Зиновьич, а затем, нужно вам сказать, первое впечатление меня не обманывало никогда.
– Хорошая, во всех отношениях хорошая женщина Елена Аристарховна, только зачем же, Сереженька, краснеть, а? – лукаво прищурился на студента старик.
– Я краснею? С чего вы взяли, а если и красный я, так просто оттого, что жарко.
– Ой, врешь, голубь мой, не надуешь меня, старика! – покачал тот головой. – Приворожила, что ль, говори? Помню, глазищи у ней громадные были.
– Чудные глаза!
– Ну, так и есть: во всех отношениях, приворожила! – махнул рукой старик, смеясь себе в бороду. – Я ее со свадьбы с ее покойным мужем не видал, но думаю, что мало измениться могла с той поры. В котором году было, дай бог памяти…
– Мне это совсем неинтересно знать, Аркадий Зиновьич, – с досадой проговорил Сергей.
– Для меня интересно. В летах уж он женился на ней, в очень даже почтенных летах, а она, голубь мой, жила в гувернантках у его двоюродной сестры, увидал он ее и влюбился, да как влюбился-то, цельный месяц без просыпу пил.
– Аркадий Зиновьич, зачем вы мне все это рассказываете?
– А чтобы знал ты, какая она хорошая женщина; увидала она, что человек из-за нее пропадает совсем, вышла за него замуж и как любила его, во всех отношениях, дай бог, чтобы каждая жена так ухаживала за своим мужем, как она. Самодур был покойник, приедет, бывало, из города пьяный, едва языком ворочает, а она его ждет, очей не смыкая, и бросается к нему с лаской да поцелуями.
Сергей побледнел и вскочил со скамейки.
– Вы лжете, Аркадий Зиновьич, этого не было! – проговорил он дрожащим от негодования голосом. – Не могло этого быть!
– Сам он, Сереженька, рассказывал.
– Негодяй! Ах, и зачем вы мне это говорите, зачем? Что я вам сделал? Зачем так безжалостно разбиваете вы мои иллюзии и мечты?
– Сереженька! Милый, – испуганно заговорил старик, – я не знал, что тебе это неприятно, во всех отношениях… не буду больше, слова не скажу!
«Ах ты господи, – подумал старик, – втюрился мой Сереженька по самые уши… надо Олимпиаде Сергеевне сказать!»
– Хорошая она женщина, Сереженька, – продолжал Подворотнев, стараясь замять разговор, не пришедший по вкусу студенту, – ангел доброты и всяких добродетелей. Она тебе нравится, голубь мой?
Сергей не отвечал. Невдалеке от дачи раздался стук копыт. Он повернул голову к дороге и увидал пару рысаков, запряженных в изящную коляску, а в коляске – полулежавшего на атласной подушке дядю Андрея Афанасьевича.
– Дядя! – воскликнул с удивлением Сергей. – Наверно, к нам.
– Андрей Афанасьевич? – переспросил Подворотнев. – Да к кому же больше, во всех отношениях, вот что значит – в настоящем обществе жить. Сейчас же визит отдает.
Студент выбежал в калитку и показался дяде.
Андрей Афанасьевич крикнул что-то кучеру и почти на ходу выскочил из коляски.
– Сережа, здравствуй! – издали заговорил он, ласково кивая племяннику. – Что, не ожидал так скоро меня видеть у себя?
– Очень рады, дядя, – пошел к нему навстречу студент. – Милости просим.
– Не мог утерпеть, чтобы не поделиться радостью с родным сердцу! – выкрикнул с пафосом Андрей Афанасьевич, входя с Сергеем в садик. – Мамаша, надеюсь, здорова?
– Мерси.
– А тебя и спрашивать нечего. Побледнел немножко от переплясу, только и всего. Да, брат, у нас большая радость. Барон фон Штрезе имел честь сделать предложение Ане. Можешь поздравить.
– Поздравляю, дядя, но… я слышал об этом еще вчера.
– Вчера? – поморщился тот. – От кого же?
– От самой Ани.
– Странно! Впрочем, что же я удивляюсь? Такова, видно, участь отцов и матерей. Они всегда и все узнают после других. Твоя мать тоже знает об этом?
– Кажется, нет.
– Отлично, хоть ее я удивлю, по крайней мере.
Андрей Афанасьевич поздоровался со стариком Подворотневым, сообщив ему тоже о семейной радости, и с довольной улыбкой взошел на террасу.
Спустя четверть часа все, за исключением Подворотнева, ушедшего, по его словам, в свою комнату прокашляться, сидели за чайным столом и говорили о событии.
Андрей Афанасьевич рассказывал самые мельчайшие подробности предложения барона и вопросительно смотрел на внимательно слушавшую его Олимпиаду Сергеевну.
Сергей молча помешивал чай ложечкой и думал… Бог знает, о чем он думал, но, во всяком случае, не об Ане и не о бароне, которые в данную минуту представляли для него столько же интереса, сколько прошлогодний снег.
И когда Андрей Афанасьевич обратился к нему с каким-то вопросом, Сергей долго смотрел на дядю, стараясь вспомнить этот вопрос, и ответил на него совсем невпопад, в то время, когда Андрей Афанасьевич спрашивал о чем-то Олимпиаду Сергеевну.
– Воображаю, как Аня счастлива! – заговорила Олимпиада Сергеевна, с беспокойством посматривая на сына.
– Можете себе представить, сестрица! Такой блестящей партии не всякая купеческая девица дождется… У него все впереди.
– А назади, дядя? – спросил Сергей, вслушавшись в разговор.
– Назади? Что ж у него может быть назади?
– Я слышал…
– От дедушки? – иронически улыбнулся Андрей Афанасьевич, нервно передергивая галстук. – Все это, мой милый, ложь и неправда; да если б и на самом деле было что, так ведь холостые люди срама не имут. И что было: легонькие интрижки, маленькие кутежи, а кто из холостых не повинен в сих невинных развлечениях, укажи ты мне хоть одного, который вел бы себя согласно монастырского устава? Все это пустое и каждому понятное.
– И большое приданое, дядя, ты дашь за Аней? Надеюсь, это не секрет?
– От вас, от близких моему сердцу, никаких секретов и быть не может, –
