деревья и с деревьев на бархатисто-зеленую траву газонов. С большой проезжей дороги доносился стук копыт, грохот колес и пьяная, без начала и конца, песня мужика, возвращавшегося домой из города. Где-то шумели дети, откуда-то доносился резкий, плачущий свисток железнодорожного паровоза.
Старик добрался до скамейки, осторожно опустился на нее и, положив дубинку рядом, дрожавшими от дряхлости руками стал бросать кусочки хлеба налетевшей к нему орде воробьев.
– Ну-ну, не драться, детки! – шептал старик, с улыбкой смотря на птичек, вырывавших друг у друга кусочки хлеба. – Всем хватит… всем… Ах ты, вор, ш-ш-ш! – махнул он рукой на крупного серого воробья, долбившего своим коротким толстым носом своих собратьев, – так у всех и рвет, ненасытный… Что, брат, испугался, улетел?.. Хе-хе-хе… и люди вот так же: который поумнее да посмелее – глядь, у слабых да тихих все кусочки и отберет… и сам нажрется, и про запас унесет… А ты что, брат, чювикаешь? – повернулся он к худенькому, ощипанному воробью, припавшему к ручке скамейки. – Не дают, видно, разбойники, тебе кусочка, а? Отнимают? То-то, брат, ты такой и худой, да исщипанный… бьет, видно, тебя жизнь-то, во всех отношениях… Ну, погоди, я тебе отдельно дам, – полез он в карман длинного пальто из парусины, – у меня, глупый, много для вашего брата корму запасено… на, ешь!.. Да ты тут ешь-то, на скамейке, а то увидят у тебя, дурака, кусок и сейчас же отнимут…
Воробей боязливо посмотрел на старика, схватил торопливо кусок, проглотил его в два-три приема и, вильнув от удовольствия хвостиком, снова уселся на ручке скамейки.
– Скушал? Молодец! Вот так-то, брат, лучше… никто тебя не видел, никто и не обидел… кушай, кушай… досыта ешь, во всех отношениях.
Старик бросил последние куски воробьям и закашлялся.
– Аркадий Зиновьич, вы своих детишек кормите? – проговорил Сергей Аршинов, подходя к старику.
– Откормил уже, Сереженька, – ответил тот, принимая со скамейки дубинку, – садись, милый, рядком… А прожорливая тварь эти воробьи, Сереженька, так и хватают, чуть не из рук, во всех отношениях… Работал?
– Да, с микроскопом возился… устал, – ответил тот, садясь на скамейку и лениво проводя рукой по волосам.
– Отдохни… Воздух-то какой чудесный, так вот ароматом по легким и гуляет… кашель и то меньше у меня стал… бывало, зимой по ночам-то бьет, бьет, а сейчас, благодарение Создателю, не мучает, во всех отношениях… Олимпиада Сергеевна прогуляться, что ли, по парку пошла?
– Села играть.
– Как? – спросил старик, направляя левой рукой ухо к студенту.
– За пианино села… слышите, играет… или не слышите?
– Слышу, – прислушался тот, – что она играет-то?
– Ноктюрн Шопена.
– A-а! Люблю я, когда Олимпиада Сергеевна шопеновскую музыку играет… сердце его музыка будит, и вся жизнь перед тобой словно наяву проходит… душевная музыка… Ну, как вы вчера пировали у дядюшки? Чай, закатил пир на весь мир, а?
– Бал был на славу.
– Ну, кому же балы давать, как не ему, во всех отношениях… Все они здоровы?
– Все и все вам, Аркадий Зиновьич, кланяются.
– А Афанасий Иванович как?
– Скрипит пока.
– Наше с ним дело такое, Сереженька… скрипишь, пока не свалишься… Живет человек и думает, что конца ему нет, а оглянется – помирать пора… Да, простая, кажется, вещь эта жизнь, а премудрая, во всех отношениях.
– И никому умирать не хочется.
– В молодости действительно такого желания нету, а под старость и желание явится.
– Страшно умирать, Аркадий Зиновьич.
– Нет, Сереженька, не страшно. Если вера в человеке есть да совесть чиста – без страха тот человек умрет, во всех отношениях. Разум говорит человеку: все ты взял от жизни, сделал все, что тебе законом Божеским заповедано, давай дорогу другим, не бремени собой землю… Афанасий Иванович еще крепок?
– Плох стал, на мой взгляд.
– Время свое берет, ничего не поделаешь… И много народу на балу-то было, Сереженька?
– Да, порядочно.
– Знать, поди, купеческая вся собралась. Большим почетом в торговом мире пользуется твой дядюшка.
– По-видимому, так.
– Братья Лихоборовы, чай, были, Свинкины?
– Вероятно. Я ведь, Аркадий Зиновьич, почти никого из финансовых знаменитостей не знаю.
– Да откуда же тебе знать, во всех отношениях? Сидишь, ровно девица в терему, а ежели и уходишь, так только в университет свой да в клинику наши грешные косточки разбирать.
Подворотнев засмеялся и восторженными глазами посмотрел на студента.
– Что это, Сереженька, ты бледный какой? Здоров ли ты, во всех отношениях?
– Совершенно, Аркадий Зиновьич, – потупился тот.
– Не верю, друг мой, – встревоженно заговорил старик, постукивая своею дубинкой, – и глаза у тебя невеселые, и сам весь в воду окунутый. Чего же это Олимпиада Сергеевна смотрит, во всех отношениях? Лихорадит тебя, Сереженька? Ты по правде скажи, я тебя малиной сейчас.
– Успокойтесь, милый Аркадий Зиновьич, – пожал с улыбкой Сергей руку старика, – уверяю вас, я совершенно здоров. Не верите? Пощупайте мой пульс.
– А ты мне пульсом-то зубы не заговаривай, во всех отношениях: во-первых, я в ваших пульсах ни бельмеса не понимаю, а во-вторых, я не верю им. Я на лицо гляжу, а до пульсу вашего мне никакого дела нет.
– Просто я устал – сегодня занимался с утра, а вчера целую ночь танцевал.
– Ты танцевал? Ой, врешь!
– Представьте, до утра отплясывал.
– Ой, врешь! Не такой ты человек, Сереженька, чтоб полы натирать, и без тебя на это охотников много.
– Вы не верите? Спросите у мамы, я даже с ней одну кадриль танцевал.
– С Олимпиадой Сергеевной? – с изумлением воскликнул старик. – Ну-ну! Олимпиада Сергеевна в танцы пустилась! Последние времена настали, значит, уж очень весело было!
– Очень, Аркадий Зиновьич, не знаю, впрочем, как другим, а мне было хорошо.
– Ну, дай бог, я очень рад, что ты хоть раз в год развлечение себе доставишь. С кем же ты отплясывал там, во всех отношениях?
– Я? – с напускной простотой ответил студент. – Во-первых, с мамочкой.
– Это я уже слышал и зело сему обстоятельству удивился.
– Потом, с этой… да! С кузиной Аней танцевал, с именинницей.
– Так. А потом?
– А потом, с этой… сию минуту, – вспыхнул Сергей, смотря на крышу террасы, – дайте вспомнить фамилию. – Сергей чувствовал,
