уверен, он сделает себе великолепную карьеру.
– Ну вот, видишь, папочка, как же такой человек может мне не нравиться? Я очень рада, что ты такого хорошего о нем мнения.
– А я рад за тебя. Ты дала ему свое согласие?
– Условно. Если он получит твое согласие.
– А ты разве сомневалась в моем согласии?
– Нимало, но не могла же я тотчас броситься к нему на шею только потому, что он, барон, осчастливил меня своим предложением.
– Дипломатка, тонкая дипломатка!
– Мужчины, папочка, очень много о себе думают. Кажется, ни ты, ни я не проиграем ничего, если барон будет о себе немножко меньше думать. Не правда ли, папа?
– Разумеется… Впрочем, я в этой вашей дипломатии ровно ничего не понимаю; нынешние барышни и женихов-то ловят как-то по-особенному. Иная, чуть не в глаза, всячески молодого человека шпигует да разные ему шпильки запускает; думаешь, аминь! Чистая отставка прописана, а глядишь, через месяц-другой она замуж за этого шпигованного идет. Не разберешь нынешнюю молодежь!.. Терпение вы, что ли, мужчин испытуете, а? Дескать, ежели не сбежит, так в терпеливые мужья годится?
– Я барона, папа, не ловила…
– Я про тебя и не говорю. На других смотришь и видишь. Мать знает о предложении барона?
– Знает. Мама очень рада.
– Ну, еще бы! Родная дочь – баронесса! Ей и во сне такая штука не снилась. Вот дедушка, так тот, наверно, твой выбор не одобрит.
– Ты думаешь, папочка?
– Наверно знаю: у него ведь кто не купец – тот не человек! – с иронией проговорил Андрей Афанасьевич.
– Ты несправедлив к деду, папа: не может он так думать.
– А вот увидишь. Но дело не в дедушке, а в бароне. Значит, он явится ко мне за согласием?
– Да, и непременно сегодня, папа.
– Ого, он, как видится, из нынешних: кует железо, пока горячо!.. Он сюда приедет?
– Нет, в город, в час. Он спрашивал меня, где лучше тебя видеть, а я сказала, что в городе.
– В час? – посмотрел на часы Андрей Афанасьевич. – Поспею еще! А про приданое барон не закидывал удочки?
– Папа, ты меня удивляешь! Какой же порядочный человек станет спрашивать о приданом девушку, которую он любит, это раз, а во-вторых, у барона, говорят, свои отличные средства.
– Говорят, Аня, только говорят… Впрочем, бояться за будущее тебе нечего, ты получишь свое, дай бог только, чтоб ты была счастлива.
Андрей Афанасьевич поднялся со скамейки и ласково потрепал по щеке дочь.
– Ну, будущая баронесса, до свидания!
– До свидания, папочка, – бросилась та к отцу на шею. – Какой ты у меня добрый и хороший…
– Не знаю, хороший ли я и добрый ли, но что я сделаю для тебя все, что могу, в этом уж ты не сомневайся. Привозить барона обедать нынче или нет?
– Как хочешь.
– Как хочешь ты.
– Я?.. Сделай лучше, папа, так, как барон сам хочет; если есть у него аппетит, пусть приезжает, если нет – пусть не приезжает.
– Бедовая ты у меня дипломатка, Аня! – рассмеялся снова Андрей Афанасьевич. – Плохо от тебя барону будет! Ну, прощай, мне надо зайти еще к деду.
Когда Андрей Афанасьевич вошел в комнату отца, лицо его было серьезно и даже холодно. Он молча поклонился старику, сидевшему в своих любимых креслах, и едва прикоснулся губами до его морщинистаго чела.
Старик также молча и вопросительно посмотрел на сына и указал ему рукой на стул.
Андрей Афанасьевич, не торопясь, откашлялся, пододвинул стул к окну, откинул привычным, хотя и ленивым, движением полы сюртука и медленно, не сводя глаз со старика, опустился на стул.
– Чай, не спали, папаша, от музыки-то? Прошу извинения! – проговорил Андрей Афанасьевич.
– Чудесно спал, Андрей! – ответил старик. – И напрасно ты извиняешься: музыка у нас не каждый день… Ты, наверно, не затем пришел ко мне, чтоб про музыку разговаривать?
– Конечно, не за этим, папаша.
– Случилось что? Говори скорей…
– Случилось радостное событие в нашей семье: барон фон Штрезе сделал нам честь.
– Честь? – не дал договорить сыну Афанасий Иванович. – Нам не нужно чужой чести, у нас своя есть, Андрей…
Андрей побледнел и откинулся на спинку стула.
– Папаша, вы меня не поняли…
– Отлично понял.
– Простите, но все-таки не поняли… Барон сделал предложение моей дочери, а вашей внучке, Ане…
– Про что ж я-то говорю: он сделал честь в твой карман залезть! – усмехнулся горько Афанасий Иванович.
– Папаша! – привстал Андрей Афанасьевич. – Так оскорблять нашего будущего зятя и грешно, и несправедливо…
– Вот как! – с изумлением проговорил Афанасий Иванович. – Андрей, ты ли это говоришь? Где твой разум, скажи?
– Разум, папаша, при мне-с, и говорю вам это я-с! – резко ответил Андрей Афанасьевич, нервно теребя пуговицу сюртука. – Лучшей партии для своей дочери я и желать не могу… Нужно гордиться, что такие люди, как барон, хотят с нами породниться, а вы…
– А я гордиться этим не стану, – спокойно сказал Афанасий Иванович, облокачиваясь на окно. – Что ты в ослеплении находишься, меня это не удивляет: всякой вороне приятно в павлиньих перьях пощеголять… зять-барон! Дочь-баронесса! Хоть я сам, дескать, без всякого титула, зато дщерь родная в титул залезла, да и меня через это превозвысить может! Зять-барон! Знай наших! У Арсентьича за тремя парами с покупателем сидим, из-за каждого гроша божимся да клянемся, а дочь за барона выдаем!.. Как же ты, Андрей, после того, как Аню за барона выдашь, с покупателем разговаривать станешь? А? Ведь он, покупатель-то, глядишь, приехал из какого-нибудь Красноярска или Алатыря, в грязной косоворотке, а у тебя зять-барон в одноглазке сидит и на французском диалекте разные бонжуры говорит… Да от этих бонжуров-то твоя косоворотка за сто верст убежит!
– Папаша, вы судите по старине, – сдерживая себя, заметил Андрей Афанасьевич.
– Не по-старинному я сужу, а как мне здравый рассудок говорит…
– Ваш здравый рассудок был хорош при царе Горохе-с, когда люди по домострою жили, а при современной цивилизации…
– Замолчи! Ни уха ни рыла ты не смыслишь в цивилизации, а лезешь про нее разговаривать… Цивилизация-то, брат, для того сделана, у кого царь в голове есть, а не для тех, у которых на
