офицеры с дамами, именинница с бароном и несколько человек штатской молодежи. Все это громко хохотало и отчаянно звенело рюмками.
С террасы сходила Тюфякова под руку с Олимпиадой Сергеевной и искала глазами Сергея.
– Елена Аристарховна, пожалуйте к нам! – кричала молодежь, подставляя ей стулья.
– Мерси, господа, воздух так хорош и так тепел, что я решила поужинать в саду, – ответила она и кивнула головой студенту, сидевшему за одним из столиков.
– Садитесь, Елена Аристарховна, – подвинул он стулья Тюфяковой и матери. – Мамочка, ты устала? – заботливо поправил он на ней накидку.
– Откровенно сказать, Сережа, очень! – улыбнулась Олимпиада Сергеевна сыну. – Или я стара стала, или отвыкла от балов…
– Я моложе вас, и то чувствую усталость, – проговорила Тюфякова, подвигая к себе майонез и раскладывая его на тарелки. – А вы, Сергей Иванович?
– Представьте, ни малейшей усталости не чувствую… Я замечал, что мы устаем только тогда, когда начинаем чувствовать скуку, – ответил он.
– Значит, тебе было весело, Сережа? Я очень рада.
– О, очень, мамочка… с Еленой Аристарховной соскучиться невозможно, а я с ней провел добрых три четверти вечера…
– Вы ужасный льстец, Сергей Иванович…
– Я говорю, напротив, правду. Мамочка, скажи сама: можно ли соскучиться с Еленой Аристарховной?
Олимпиада Сергеевна посмотрела на сына, затем перевела взгляд на вдовушку и улыбнулась.
– Думаю, что нет, – ответила она. – Но если тебе было весело, Сережа, зато Елена Аристарховна скучала отчаянно…
– Я? Вы ошибаетесь.
– Со мной, по крайней мере. Когда вы оставались со мной, вы так аппетитно зевали, что мне спать хотелось.
– Зевала, но не скучала, – покраснела Тюфякова и торопливо налила в стакан красного вина.
– Елена Аристарховна! Вот где вы! – подбежал запыхавшийся Андрюша. – Помилуйте, что это вы уселись здесь? Тут и темно, и сыро…
– Напротив, и светло, и сухо.
– Но там все: и папа, и мама, и… папа просит пожаловать вас и вас, Олимпиада Сергеевна.
– Поблагодарите папа, Андрей Андреевич, нам и тут прекрасно, не правда ли?
– Великолепно, – согласился Сергей, – пусть дядя не беспокоится.
– Шут возьми, а я там приготовил столик, pardon, я пришлю папочку.
– Пожалуйста, не беспокойтесь, я люблю чистый воздух, и затем, мы уж почти кончили ужин.
– Так скоро? А мы так захлопотались. Знаете, наша маман в хозяйстве совершенно посторонний человек, поэтому… Очень жаль. Позвольте, по крайней мере, принести шампанского?
– Пришли с официантом, это будет гораздо короче! – крикнул Сергей вслед улетевшему Андрею. – Мамочка, ты не чувствуешь свежести? Не принести ли тебе плед?
– Нет, мой милый, я чувствую себя отлично.
– А вы, Елена Аристарховна?
– Вы уж меня совсем в старухи записать хотите.
– И не думал, Елена Аристарховна. Утро так свежо.
– Что вам пришла фантазия непременно меня закутать? Что ж, если вам так хочется…
– Мне ничего не хочется, я только берегу вас.
– Ах да, я и забыла совсем, что вы врач! – засмеялась Тюфякова. – Ну-с, милый доктор, давайте выпьем вина, оно согреет нас скорее и лучше всяких пледов и накидок. Ах, какое чудное утро! Смотрите, как начинает розоветь восток и как быстро бегут ночные тени на запад.
– Прекрасное утро. А как красивы стволы сосен, озаренные багрянцем восходящего солнца, и какая тишина в природе, странно только, не слыхать пения птичек.
– Мы их испугали и музыкой, и стуком тарелок.
– Пожалуй. Бедные птички! Оне забились в чащу и со страхом прислушиваются к непривычному для их слуха грому и шуму. Какие, однако же, пустяки могут иногда и нарушить покой, и отравить лучшие минуты жизни и птице, и человеку.
– Не надо обращать внимание на пустяки, Сергей Иванович.
– Это так, но дело в том, что трудно определить, что «пустое» и что «серьезное». Сплошь и рядом мы видим что-то, что для одного человека кажется пустяками, для другого является чуть не вопросом целой жизни. Например, возьмем хоть…
– Любовь?
– Возьмем любовь… Кстати, вы признаете это чувство?
– Я знаю о нем только понаслышке, – ответила она, смотря на Сергея блестящими глазами, – а вы, Сергей Иваныч?
– Я признаю. Так вот-с, для одного любовь – это святое чувство, которому он весь, охваченный им, отдается без дум и размышлений; для него это чувство – блаженство, отрада, чудная поэма, целая жизнь; он ревниво оберегает это чувство и, благоговея перед идолом своего сердца, молится только на него и только в нем одном видит и цель, и счастье своей жизни, и чудное утро, и ясный день… Для другого любовь – простая блажь, удовлетворить которую человек волен где ему угодно и как угодно; он и любит женщину не потому, что она вдохнула в него это высокое и чистое чувство, а потому, что она может сыграть роль игрушки его минутных страстей. И тот, и другой правы со своей точки зрения, потому что один в чувстве видит «серьезное», а другой – «пустяки».
Тюфякова задумалась.
Перед ней в несколько мгновений промелькнула ее четырехлетняя замужняя жизнь… Что она видела в ней? Ни радости, ни света, ни ласки, ни привета… пьяные ласки, пьяные объятия и больше ничего… Она вздрогнула от омерзения и отодвинулась от стола.
– Что с вами, Елена Аристарховна? – испуганно спросил Сергей.
– Со мной? Мне кажется, вино слишком крепко, у меня слегка закружилась голова.
На террасе грянуло «ура», и гости снова потянулись к имениннице с бокалами. Ужин кончился беспорядочно. Кавалеры пожимали руки своим дамам, дамы, раскрасневшиеся не хуже утренней зари, хохотали без всякой видимой причины и били кавалеров по рукам веерами.
Андрюша, огорченный невниманием Тюфяковой, к концу ужина наклюкался до того, что надоел даже непритязательной Ахметовой.
Афоня бегал от стола к столу и без всякого милосердия подливал в бокалы шампанское.
Тучный генерал с брюшком пытался произнести какую-то речь, но его никто не слушал. Покачиваясь среди террасы с бокалом в руках и щуря подслеповатые глазки, он распихивал бегавших официантов и взывал гласом вопиющего в пустыне:
– Mesdames! Messieurs! Permettez![12]
Увы, его никто не слушал, и обиженный Цицерон кончил тем, что выпил залпом бокал, сунул его, вместо официанта, какому-то бритому гостю, который долго и с недоумением вертел бокал в руках, не зная, что с ним делать, и затем,
