вздохнувши от души о купеческом невежестве, подсел к свежей бутылке редерера. Олимпиада Сергеевна с сыном собиралась домой. Собиралась и Тюфякова.
– Так я вас жду в воскресенье, милая Олимпиада Сергеевна, – говорила вдовушка, горячо пожимая ей руки.
– С удовольствием приеду, – ответила та. – Я очень рада, что познакомилась с таким хорошим человеком, как вы.
– Спасибо вам за вашу ласку, – поцеловала она Олимпиаду Сергеевну и повернулась к Сергею, стоявшему сзади с накидкой. – Сергей Иванович, не забудьте воскресенья.
– Я не в вас, Елена Аристарховна, я… я ничего не забываю.
– А я разве забыла что? – с комическим испугом спросила Тюфякова,
– Забыли мне ответить, – проговорил он тихо.
– Ах да… да разве нужно ответить на ваш вопрос? Ответ ясен и без ответа.
Сергей поклонился. Тюфякова, все с тою же очаровательной улыбкой крепко сжала руку студента и, шепнув ему: «До свидания», пошла прощаться с Аршиновыми.
В передней происходила сутолока. Все как-то разом поднялись домой.
– Сережа, – шепнула студенту Аня, – поздравь меня: барон мне сделал предложение.
– И ты дала согласие?
Аня пожала плечами и стала прощаться с Ахметовой, Сергей поторопился вывести мать на крыльцо и крикнул кучера.
– До свидания… прощайте! – раздавались голоса в передней и на крыльце.
– Оревуар, m-lle, – донесся до Сергея голос Андрюши. – Надеюсь… в другой раз, я вам прочту эту сцену… или, лучше, мы вдвоем прочтем… я Лжедмитрия, а вы… вы…
– Ступай, Назар, скорей! – приказала Олимпиада Сергеевна.
– Слушаю-с.
Небольшая, но сытая лошадь мигом вынесла пролетку из ворот и покатила по шоссе. Минуту спустя их обогнала Тюфякова.
Белая шляпка с незабудками мелькнула на мгновение перед глазами Сергея и исчезла на повороте.
– Какая милая и хорошая эта Елена Аристарховна, – проговорила Олимпиада Сергеевна, наклоняясь к голове Сергея.
– О да, мама, – восторженно ответил тот, – и я боюсь, ужасно боюсь.
– Чего, мой милый?
– Что я полюблю ее.
Олимпиада Сергеевна повернула правой рукой к себе лицо сына и тихо засмеялась.
– Чему ты смеешься, мамочка? – с тревогой спросил он.
– Да ты ее уже любишь, мой бедный мальчик, – ответила та, и на глазах ее сверкнула слезинка, – не правда ли, Сережа, я угадала?
Сергей ничего не ответил Олимпиаде Сергеевне.
IX
На другой день Андрей Афанасьевич проснулся поздно. Взяв ванну и наскоро проглотив стакан чаю с городским сухарем, он вышел на террасу, затем спустился в сад и увидал горничную барышень, которая торопливо шла на дачу с букетом только что срезанных цветов.
– Здравствуй, Катя, – кивнул Андрей Афанасьевич на поклон горничной. – Аня встала?
– Одеваются-с.
– Как оденется, пришли ее ко мне, я тут, в саду, буду.
– Слушаю-с.
Горничная ушла. Андрей Афанасьевич полюбовался куртинками цветов и, пройдя несколько дорожек, уселся в тени на тростниковую скамейку.
– А хорошо в этом уголке, – проговорил он, закуривая маленькую сигару, – и солнца нет, и воздуху много, дышится так легко, что не ушел бы отсюда, если б не дела… Ах, дела проклятые! – поморщился он, ловким щелчком отбрасывая потухшую спичку. – Свету от вас не видишь; сам здесь, а голова в лавке, – вертишься, как белка в колесе, а результат все хуже и хуже; жадность всему причиной, чуть не впятеро увеличил дело и черт знает какого покупателя завел, из десятерых – двоих только знаешь, а остальные восемь все Иваны, не помнящие родства; паспорт с кушаком есть, значит, торговцы. И сколько потерял я за ними в последние пять-шесть лет, просто считать страшно! Сократить бы дело надо, а как его сократишь!.. Слишком далеко заехал, ворочаться поздно, и цены к тому же сбиты до крайности, только и возьмешь количеством. Скверно! Работаешь, как вол, а толку – одна охапка сена. И не я один так бьюсь, все почти возим воду на банки, а домой пустую бочку привозим. И так уж грустно, а тут еще папаша с советами лезет, – с раздражением выкрикнул он. – Он обо всем судит по-старому, на свой аршин мерить привык, не подумавши о том, что теперь совсем время другое. Прежде он на кусок-то по два, по три целковых пользы брал, а теперь если четвертак останется, так спасибо надо говорить; ему хорошо было разговаривать; продаст сто тысяч кусков – и двести-триста тысяч в кармане, а сейчас, чтоб эти триста тысяч нажить, надо с лишком миллион кусков с фабрики выпустить, да три четверти из этого количества разным Иванам не помнящим раздать…
– Папа, где ты? – раздался за кустами голосок Ани.
– Здесь, Аня, – отозвался Андрей Афанасьевич, мгновенно настраивая физиономию на веселый лад. – Иди сюда.
– Я так и думала, что ты в моем любимом уголке! – подбежала девушка к отцу и громко чмокнула его в губы. – Ты давно встал?
– С полчаса, не больше.
– Спасибо, милый, за вчерашнее! – снова поцеловала она отца. – Все так было мило и прекрасно…
– Пустяки, Аня, – перебил ее отец, – разве я для тебя жалел когда-нибудь и что-нибудь?
– Разумеется, нет… Воображаю, как ты устал вчера.
– Нисколько.
– Нет, папа, не уверяй… пробыть чуть не полсуток на ногах, это чего-нибудь да стоит… Кажется, все остались довольны вечером.
– Кажется… а ты?
– Про меня и говорить нечего.
– А барон? – коварно улыбнулся Андрей Афанасьевич.
– Он в особенности, – вспыхнула Аня, – он так благодарил меня.
– Да, вот, кстати, о бароне, Аня… Он, кажется, насколько я его знаю, очень порядочный человек.
– Я уверена в этом, папа… Кстати, о нем же… а вчера не успела тебе сказать, да и не было времени: ты так был занят гостями…
– Что случилось? Уж не сделал ли он тебе предложение?
– Ты угадал, папочка! – ответила Аня, опуская головку.
– Я этого ожидал… Он, кажется, очень влюблен в тебя?
– Он говорит, что да.
– А он тебе… нравится?
– А тебе, папочка?
Андрей Афанасьевич рассмеялся:
– Выходить за него буду не я.
– Это все равно. Я твоя дочь.
– Дипломатка ты у меня, Аня! – погладил он по голове девушку. – Скажу откровенно, барон мне очень нравится… человек прекрасного воспитания, отлично образован, с большими связями. Я
