уме одно только тщеславие да суета.
– Очень жалею, папаша, что вы так горячо принимаете к сердцу мое известие, совершенно не понимая сути его.
– Я не понимаю? Благодарим вас покорно, Андрей Афанасьевич, за ваше мнение о нас, многогрешных… Меня одно только удивляет, Андрей, – улыбнулся коварно Афанасий Иванович, – живешь ты по всей цивилизации, ведешь знакомство с баронами, князьями да генералами, а лезешь за советами к человеку, который живет по старине да по домострою…
– Я не за советом пришел, папаша, – прервал старика Андрей Афанасьевич, – а затем только, чтоб заявить вам как отцу и деду о таком радостном событии в нашей семье. Как вы смотрите на такое семейное событие – ваше дело, но я счел своим долгом, как почтительный и любящий сын, сообщить вам о нем…
– Очень вам благодарен, Андрей Афанасьевич, что не забываете меня, старика, своею лаской! – привстал Афанасий Иванович, кланяясь в пояс сыну.
– Это мой долг, папаша! – поклонился в свою очередь отцу Андрей Афанасьевич.
– Долг! Долг сына ты помнишь, а долг отца – позабыл.
– Долг отца, папаша?
– Да. Долг отца. Долг отца – дать своему родному детищу счастье, дать мужа, который бы любил твою дочь, а не деньги, которые ты даешь за дочерью, – заговорил старик дрожащим от волнения голосом, – дать ей мужа, который бы и по состоянию, и по уму, и по положению в жизни был бы равен ей… вот долг отца, который любит свое детище, а ты… ты что даешь Анюте?
– Я ей даю мужа…
– Лжешь! Ты даешь ей титул: побрякушку, цацу, которой она, в утеху твоему глупому тщеславию, поиграет месяц-другой, а потом и начнет лить горькие слезы и проклинать свою несчастную долю.
– Кто вам сказал, что она будет лить слезы? – пожал плечами Андрей Афанасьевич.
– Я говорю, Андрей, твой отец и дед Анюты.
– И ошибаетесь: они любят друг друга, папаша…
– Анюта – может быть, потому что ослепить девчонку титулами ничего не стоит, ежели уж отец этой девчонки ослеплен, но чтоб барон любил твою дочь – отруби мне голову, повесь меня, не поверю… не поверю, Андрей…
– Напрасно, папаша, не верите-с.
– Андрей! Ты отец, ты и судья судьбы твоей дочери… я… что ж я?.. Я… чужой… Я могу скорбеть только душой… оплакивать ее судьбу, а ты… ты все можешь: можешь сделать ее счастливой, можешь и погубить навек… твое детище, делай что хочешь, но помни, Андрей, одно… Если Анюта будет несчастлива, один, только ты один этого хотел и никто… слышишь? Никто больше…
– Папаша, вы предубеждены против людей не нашего круга, поэтому и говорите таким странным тоном. По вашему мнению, самая подходящая партия Ане – купец, будь он хоть чертом, только плати гильдию.
– Я человека хочу видеть в муже Анюты, а не купца. Человека, Андрей, че-ло-ве-ка! Чтобы любил ее не за приданое, а за то, что у ней душа есть и сердце: за мужика отдай, за мещанина, но только за человека.
– Барон, значит, по вашему убеждению, не человек?
– Нет, Андрей, мы не поймем друг друга. Или я слишком стар стал, или ты со своею цивилизацией чересчур поглупел, но только мы не понимаем друг друга.
– И очень понятно почему, папаша: что было хорошо тридцать лет тому назад…
– То теперь скверным стало?
– Не скверным, а устарелым… и люди стали не те, и взгляд у людей другой.
– Что люди не те стали, это я вижу, но чтоб настоящий взгляд, здравомыслящий, глупым стал, – в это я не поверю никогда, и наплюй ты в глаза тому, кто такую дикость сказать себе дозволит. Ты знаешь хорошо этого барона?
– Знаю! – нетерпеливо проговорил Андрей Афанасьевич, вставая со стула.
– Известно тебе, что у него долгов больше, чем волос на голове?
– Известно-с.
– Знаешь также, что этот барон прожил все, что у него было, по «Ярам», да по «Стрельнам», на пирушки да на бабенок?
– И это знаю, – со злостью отчеканил тот.
– И ты все-таки отдаешь ему Анюту?
– И все-таки отдаю, папаша.
– Ты злодей, а не отец! – крикнул старик, весь трясясь от гнева.
– Ошибаетесь, папаша: именно отец, а не злодей, а все, что вы слышали про барона, все это сплетня и вранье. И я советую вам не слушать того, что говорят про людей, желая очернить их. Знаете, чтоб узнать хорошо человека, мало того, чтоб провести с ним вечер за бутылкой шампанского в каком-нибудь загородном ресторане. Вы согласны с этим, надеюсь?
– Согласен.
– Ну, а на остальное плюньте-с. Аня мне дочь, которую я люблю больше всех, следовательно, несчастия в жизни я ей желать не могу. И если я выдаю ее за барона, значит, я считаю его за человека, который может составить счастие моей дочери, а пока до свидания, папаша.
Андрей Афанасьевич поклонился, поцеловал в лоб растерявшегося старика и, сойдя вниз, крикнул бежавшему лакею:
– Лошадь!..
Спустя полчаса он был уж в лавке. Поздоровавшись с приказчиками и поговорив с ними о делах, он медленно поднялся в палатку, сел за стол, на котором лежали груды всевозможных бумаг, и, пересмотрев некоторые из них, вынул часы. На лестнице раздались торопливые шаги.
– Андрей Афанасьевич, – доложил один из приказчиков, появляясь в палатке, – вас желает видеть барон фон… фон Штрезе…
«Легок на помине!» – подумал Андрей Афанасьевич и проговорил вслух, повертывая голову к приказчику:
– Проси!..
X
С широкой, затянутой полосатым тиком террасы новенькой дачки, утонувшей в зелени дикого винограда, сошел в садик, опираясь на дубинку с золотым набалдашником, высокий, худой старик.
Он с любовной улыбкой окинул взглядом расстилавшиеся перед ним затейливые куртинки цветов и побрел в дальний угол садика, где стояла вычурно отлитая из чугуна скамейка.
Он шел неровною походкой, наклоняясь вперед всем корпусом и налегая на дубинку; легкий теплый ветерок, скачками перебегавший по нежно-лиловым кустам сирени, разметывал в разные стороны жидкие пряди его золотистых волос на непокрытой голове.
Был седьмой час вечера.
Солнце садилось. Его мягкие, изжелта-красные лучи, пробираясь сквозь листву парка, бежали зигзагами по крышам дач и бросали последние брызги на качавшиеся от ветерка верхушки дерев и тополей. Птицы допевали свои вечерние песни, перелетая целыми группами с кустов на
