я учился. Я окончил пять групп, я хочу дальше учиться.
– Вот прекрасно! Хорошо!.. Ты назначаешься в четвёртый отряд Таранца. Вот тебе записка, найдёшь командира четвёртого Таранца, он всё сделает, что следует.
Марк взял листок бумаги, но не пошёл к дверям, а замялся у стола:
– Товарищ заведующий, я хочу вам сказать одну вещь, я должен вам сказать, потому что я ехал сюда и всё думал, как я вам скажу, а сейчас я уже не могу терпеть…
Марк грустно улыбнулся и смотрел прямо мне в глаза умоляющим взглядом.
– Что такое? Пожалуйста, говори…
– Я был уже в одной колонии, и нельзя сказать, чтобы там было плохо. Но я почувствовал, какой у меня делается характер. Моего папашу убили деникинцы, и я комсомолец, а характер у меня делается очень нежный. Это очень нехорошо, я же понимаю. У меня должен быть большевистский характер. Меня это стало очень мучить. Скажите, вы не отправите меня в Одессу, если я скажу настоящую правду?
Марк подозрительно осветил моё лицо своими замечательными глазищами.
– Какую бы правду ты мне ни сказал, я тебя никуда не отправлю.
– За это вам спасибо, товарищ заведующий, большое спасибо! Я так и подумал, что вы так скажете, и решился. Я подумал потому, что прочитал статью в газете «Висти» под заглавием: «Кузница нового человека» – это про вашу колонию. Я тогда увидел, куда мне нужно идти, и я стал просить. И сколько я ни просил, всё равно ничего не помогло. Мне сказали: эта колония вовсе для правонарушителей, чего ты туда поедешь? Так я убежал из той колонии и пошёл прямо в трамвай. И всё так быстро сделалось, вы себе представить не можете: я только в карман залез к одному, и меня сейчас же схватили и хотели бить. А потом повели в комиссию.
– И комиссия поверила твоей краже?
– А как же она могла не поверить? Они же люди справедливые, и были даже свидетели, и протокол, и всё в порядке. Я сказал, что и раньше лазил по карманам.
Я открыто засмеялся. Мне было приятно, что моё недоверие к приговору комиссии оказалось основательным. Успокоенный Марк отправился устраиваться в четвёртом отряде.
Совершенно иной характер был у Веры Березовской.
Дело было зимой. Я выехал на вокзал проводить Марию Кондратьевну Бокову и передать через неё в Харьков какой-то срочный пакет. Марию Кондратьевну я нашёл на перроне в состоянии горячего спора со стрелком железнодорожной охраны. Стрелок держал за руку девушку лет шестнадцати, в калошах на босу ногу. На её плечи была наброшена старомодная короткая тальма, вероятно, подарок какого-нибудь доброго древнего существа. Непокрытая голова девицы имела ужасный вид: всклокоченные белокурые волосы уже перестали быть белокурыми, с одной стороны за ухом они торчали плотной, хорошо свалянной подушкой, на лоб и щёки выходили тёмными, липкими клочьями. Стараясь вырваться из рук стрелка, девушка просторно улыбалась – она была очень хороша собой. Но в смеющихся, живых глазах я успел поймать тусклые искорки беспомощного отчаяния слабого зверька. Её улыбка была единственной формой её защиты, её маленькой дипломатией.
Стрелок говорил Марии Кондратьевне:
– Вам хорошо рассуждать, товарищ, а мы с ними сколько страдаем. Ты на прошлой неделе была в поезде? Пьяная… была?
– Когда я была пьяная? Он всё выдумывает, – девушка совсем уже очаровательно улыбнулась стрелку и вдруг вырвала у него руку и быстро приложила её к губам, как будто ей было очень больно. Потом с тихоньким кокетством сказала:
– Вот и вырвалась.
Стрелок сделал движение к ней, но она отскочила шага на три и расхохоталась на весь перрон, не обращая внимания на собравшуюся вокруг нас толпу.
Мария Кондратьевна растерянно оглянулась и увидела меня:
– Голубчик, Антон Семёнович!..
Она утащила меня в сторону и страстно зашептала:
– Послушайте, какой ужас! Подумайте, как же так можно? Ведь это женщина, прекрасная женщина… Ну да не потому, что прекрасная… но так же нельзя!..
– Мария Кондратьевна, чего вы хотите?
– Как чего? Не прикидывайтесь, пожалуйста, хищник!
– Ну, смотри ты!..
– Да, хищник! Всё свои выгоды, всё расчёты, да? Это для вас невыгодно, да? С этой пускай стрелки возятся, да?
– Послушайте, но ведь она проститутка… В коллективе мальчиков?
– Оставьте ваши рассуждения, несчастный… педагог!
Я побледнел от оскорбления и сказал свирепо:
– Хорошо, она сейчас поедет со мной в колонию!
Мария Кондратьевна ухватила меня за плечи:
– Миленький Макаренко, родненький, спасибо, спасибо!..
Она бросилась к девушке, взяла её за плечи и зашептала что-то секретное. Стрелок сердито крикнул на публику:
– Вы чего рты пораззявили? Что, вам тут кинотеатр? Расходитесь по своим делам!..
Потом стрелок плюнул, передёрнул плечами и ушёл.
Мария Кондратьевна подвела ко мне девушку, до сих пор ещё улыбающуюся.
– Рекомендую: Вера Березовская. Она согласна ехать в колонию… Вера, это ваш заведующий – смотрите, он очень добрый человек, и вам будет хорошо.
Вера и мне улыбнулась:
– Поеду… что ж…
Мы распростились с Марией Кондратьевной и уселись в сани.
– Ты замёрзнешь, – сказал я и достал из-под сиденья попону.
Вера закуталась в попону и спросила весело:
– А что я буду там делать, в колонии?
– Будешь учиться и работать.
Вера долго молчала, а потом сказала капризным «бабским» голосом:
– Ой, господи!.. Не буду я учиться, и ничего вы не выдумывайте…
Надвинулась облачная, тёмная, тревожная ночь. Мы ехали уже полевой дорогой, широко размахиваясь на раскатах. Я тихо сказал Вере, чтобы не слышал Сорока на облучке:
– У нас все ребята и девчата учатся, и ты будешь. Ты будешь хорошо учиться. И настанет для тебя хорошая жизнь.
Она тесно прислонилась ко мне и сказала громко:
– Хорошая жизнь… Ой, темно как!.. И страшно… Куда вы меня везёте?
– Молчи.
Она замолчала. Мы въехали в рощу. Сорока кого-то ругал вполголоса – наверное, того, кто выдумал ночь и тесную лесную дорогу.
Вера зашептала:
– Я вам что-то скажу… Знаете что?
– Говори.
– Знаете что?.. Я беременна…
Через несколько минут я спросил:
– Это ты всё выдумала?
– Да нет… Зачем я буду выдумывать?.. Честное слово, правда.
Вдали заблестели огни колонии. Мы опять заговорили шёпотом. Я сказал Вере:
– Аборт сделаем. Сколько месяцев?
– Два.
– Сделаем.
– Засмеют.
– Кто?
– Ваши… ребята…
– Никто не узнает.
– Узнают…
– Нет. Я буду знать и ты. И больше никто.
Вера развязно засмеялась:
– Да… Рассказывайте!
Я замолчал. Взбираясь на колонийскую гору, поехали шагом. Сорока слез с саней, шёл рядом с лошадиной мордой и насвистывал «Кирпичики». Вера вдруг склонилась на мои колени и горько заплакала.
– Чего это она? – спросил Сорока.
– Горе у неё, – ответил я.
– Наверное,
