на одном рабочем месте. Зато у него были неоспоримые хозяйственные таланты, способность наладить работу отряда, укладку, перевозку всегда быстро и удачно, пересыпая работу хозяйственным ворчанием и нравоучениями, только потому неутомительными, что от них всегда шёл приятный запах Мишиной благонамеренной глупости и неиссякаемой доброты. Миша Овчаренко был сильнее всех в колонии, сильнее даже Силантия Отченаша, и, кажется, Волохов, выбирая Мишу в отряд, имел в виду главным образом это качество.
4. Денис Кудлатый – самая сильная фигура в колонии эпохи наступления на Куряж. Многие колонисты покрывались холодным потом, когда Денис брал слово на общем собрании и упоминал их фамилии. Он умел замечательно сочно и основательно смешать с грязью человека и самым убедительным образом потребовать его удаления из колонии. Страшнее всего было то, что Денис был действительно умен, и его аргументация была часто солидно-убийственна. К колонии он относился с глубокой и серьёзной уверенностью в том, что колония – вещь полезная, крепко сбитая и налаженная. В его представлении она, вероятно, напоминала хорошо смазанный, исправный хозяйский воз, на котором можно спокойно и не спеша проехать тысячу вёрст, потом с полчаса походить вокруг него с молотком и мазницей – и снова проехать тысячу вёрст. По внешнему виду Кудлатый напоминал классического кулака и в нашем театре играл только кулацкие роли, а тем не менее он был первым организатором нашего комсомола и наиболее активным его работником. По-горьковски он был немногословен, относясь к ораторам с молчаливым осуждением, а длинные речи выслушивал с физическим страданием.
5. Евгеньева командир выбрал в качестве необходимой блатной приманки. Евгеньев был хорошим комсомольцем и весёлым, крепким товарищем, но в его языке и в ухватках ещё живы были воспоминания о бурных временах улицы и реформаториума, а так как он был хороший артист, то ему ничего не стоило поговорить с человеком на его родном диалекте, если это нужно.
6. Жорка Волков, правая комсомольская рука Коваля, выступал в нашем сводном в роли политкома и творца новой конституции. Жорка был природный политический деятель: страстный, уверенный, настойчивый. Отправляя его, Коваль говорил:
– Жорка их там подёргает, сволочей, за политические нервы. А то они думают, чёрт бы их побрал, что они живут в эпоху империализма. Ну, а если до кулаков дойдёт, Жорка тоже сзади стоять не будет.
7 и 8. Тоська Соловьёв и Ванька Шелапутин – представители младшего поколения. Впрочем, они носили оба красивые волнистые «политики», только Тоська блондин, а Ванька тёмно-русый. У Тоськи хорошенькая юношеская свежая морда, а у Ваньки курносое ехидно-оживлённое лицо.
Наконец, девятым номером шёл колонист… Костя Ветковский. Возвращение его в колонию произошло самым быстрым, прозаическим и деловым образом. За три дня до нашего отъезда Костя пришёл в колонию – худой, синий и смущённый. Его встретили сдержанно, только Лапоть сказал:
– Ну, как там «пронеси господи» поживает?
Костя с достоинством улыбнулся:
– Ну её к чёрту! Я там и не был.
– Вот жаль, – сказал Лапоть, – даром стоит, проклятая!
Волохов прищурился на Костю по-приятельски.
– Значит, ты налопался разных интересных вещей по самое горло?
Костя отвечал, не краснея:
– Налопался.
– Ну, а что будет у тебя на сладкое?
Костя громко рассмеялся:
– А вот видишь, буду ожидать совета командиров. Они мастера и на сладкое, и на горькое…
– Сейчас нам некогда возиться с твоими меню, – сурово произнёс Волохов. – А я вот что скажу: у Алёшки Волкова нога растёрта, поедешь ты вместо Алёшки. Лапоть, как ты думаешь?
– Я думаю, соответствует.
– А совет? – спросил Костя.
– Мы сейчас на военном положении, можно без совета.
Так неожиданно для себя и для нас, без процедур и психологии, Костя попал в передовой сводный. На другой день он ходил уже в колонийском костюме.
С нами ехал ещё Иван Денисович Киргизов, новый воспитатель, которого я нарочно сманил с педагогического подвижничества в Пироговке на место уходящего Ивана Ивановича. Непосвящённому наблюдателю Иван Денисович казался обыкновенным сельским учителем, а на самом деле Иван Денисович есть тот самый положительный герой, которого так тщательно и давно разыскивает русская литература. Ивану Денисовичу тридцать лет, он добр, умён, спокоен и в особенности работоспособен – последним качеством герои русской литературы, и отрицательные и положительные, как известно, похвастаться не могут. Иван Денисович всё умеет делать и всегда что-нибудь делает, но издали всегда кажется, что ему можно ещё что-нибудь поручить. Вы подходите ближе и начинаете различать, что прибавить ничего нельзя, но ваш язык, уже наладившийся на известный манер, быстро перестроиться не умеет, и вы выговариваете, немного всё же краснея и заикаясь:
– Иван Денисович, надо… там… упаковать физический кабинет…
Иван Денисович поднимается от какого-нибудь ящика или тетради и улыбается:
– Кабинет? Ага… добре! Ось возьму хлопцив, тай запакуем…
Вы стыдливо отходите прочь, а Иван Денисович уже забыл о вашем изуверстве и ласково говорит кому-то:
– Пиды, голубе, поклычь там хлопцив…
В Харьков мы приехали утром. На вокзале встретил нас сияющий в унисон майскому утру и нашему боевому настроению инспектор наробраза Юрьев. Он хлопал нас по плечам и приговаривал:
– Вот какие горьковцы!.. Здорово, здорово!.. И Любовь Савельевна здесь? Здорово! Так знаете что? У меня машина, заедем за Халабудой, и прямо в Куряж. Любовь Савельевна, вы тоже поедете? Здорово! А ребята пускай дачным поездом до Рыжова. А от Рыжова близко – два километра… там лугом можно пройти. А вот только… надо же вас накормить, а? Или в Куряже накормят, как вы думаете?
Хлопцы выжидательно посматривали на меня и иронически на Юрьева. Их боевые щупальца были наэлектризованы до высшей степени и жадно ощупывали первый харьковский предмет – Юрьева.
Я сказал:
– Видите ли, наш передовой сводный является, так сказать, первым эшелоном горьковцев. Раз мы приедем, пускай и они приедут. Кажется, можно нанять две машины?
Юрьев подпрыгнул от восхищения:
– Здорово, честное слово! Как это у них… Всё как-то… по-своему. Ах, какая прелесть! И знаете что? Я нанимаю за счёт наробраза! И знаете что? Я поеду с ними… с «хлопцами»…
– Поедем, – показал зубы Волохов.
– Зам-мечательно, зам-мечательно!.. Значит, идём… идём нанимать машины!
Волохов приказал:
– Ступай, Тоська.
Тоська салютнул, пискнул «есть», Юрьев влепился в Тоську восторженным взглядом, потирал руки, танцевал на месте:
– Ну, что ты скажешь, ну, что ты скажешь!..
Он побежал на площадь, оглядываясь на Тоську, который, конечно, не мог быстро забыть о своей солидности члена передового сводного и прыгать по вокзалу.
Хлопцы переглянулись. Горьковский спросил тихо:
– Кто такой… этот чудак?..
Через час три наших авто влетели на куряжскую гору и остановились возле ободранного бока собора. Несколько нестриженых
