завхоз?
– У нас нет завхоза. Выделим для приёмки одного из наших воспитанников.
– Я воспитаннику не буду сдавать, – начинает топорщиться заведующий.
Меня начинает злить вся эта концентрация глупости. Собственно говоря, что он будет сдавать?
– Знаете что, – говорю я, – для меня, пожалуй, безразлично, будет ли какой-нибудь акт или не будет. Для меня важно, чтобы через три дня из вас здесь не осталось ни одного человека.
– Ага, это значит, чтобы мы не мешали?
– Вот именно!
Заведующий оскорблённо вскакивает, оскорблённо спешит к дверям. За ним спешит дежурный. Заведующий в дверях выпаливает:
– Мы мешать не будем, но вам другие помешают!
Хлопцы хохочут, Джуринская вздыхает, Юрьев что-то смущённо наблюдает на подоконнике, один Халабуда невозмутимо рассматривает плакаты на стене.
– Ну, что же, пожалуй, поедем, – говорит Юрьев. – Завтра мы приедем, Любовь Савельевна?
Джуринская грустно смотрит на меня.
– Не приезжайте, – прошу я.
– А как же?
– Чего вам приезжать? Мне вы ничем не поможете, а время будем убивать на разные разговоры.
Юрьев прощается несколько обиженный. Любовь Савельевна крепко жмёт руку мне и хлопцам и спрашивает:
– Не боитесь? Нет?
Они уезжают в город.
Мы выходим во двор. Очевидно, раздают обед, потому что от кухни к спальням несут в кастрюлях борщ. Костя Ветковский дёргает меня за рукав и хохочет: Митька и Витька остановили двух ребят, несущих кастрюлю.
– Разве ж так можно делать? – укоряет Митька. – Ну что это за люди! Чи ты не понимаешь, чи ты людоед какой?..
Я не сразу соображаю, в чём дело. Костя двумя пальцами поднимает за рукав одного из куряжских хлебодаров. У него под другой рукой хлеб, корка которого ободрана наполовину. Костя потрясает рукавом смущённого парня: весь рукав в борще, с него течёт, он до самого плеча обложен кусочками капусты и бурака.
– А вот! – Костя умирает со смеху. Мы тоже не можем удержаться: в кулаке зажат кусок мяса.
– А другой?
– Тоже! – заливается Митька. – Это они из борща мясо вылавливают… пока донесут… Как же тебе не стыдно, идиот, рукав закатал бы!
– Ой, трудно здесь будет, Антон Семёнович! – говорит Костя.
Ребята мои куда-то расползаются. Ласковый майский день наклонился над монастырской горой, но гора не отвечает ему ответной тёплой улыбкой. В моём представлении мир разделяется горизонтальной прозрачной плоскостью на две части: вверху пропитанное голубым блеском небо, вкусный воздух, солнце, полёты птиц и гребешки высоких покойных тучек. К краям неба, спустившимся к земле, привешены далёкие группы хат, уютные рощицы и уходящая куда-то весёлая змейка речки. Чёрные, зелёные и рыжие нивы, как перед праздником, аккуратно разложены под солнцем. Хорошо всё это или плохо, кто его знает, но на это приятно смотреть, это кажется простым и милым, хочется сделаться частью ясного майского дня.
А под моими ногами загаженная почва Куряжа, старые стены, пропитанные запахом пота, ладана и клопов, вековые прегрешения попов и кровоточащая грязь беспризорщины. Нет, это, конечно, не мир, это что-то иное, это как будто выдумано!
Я брожу по колонии, ко мне никто не подходит, но колонистов как будто становится больше. Они наблюдают за мной издали. Я захожу в спальни. Их очень много, я не в состоянии представить себе, где, наконец, нет спален, сколько десятков домов, домиков, флигелей набито спальнями. В спальнях сейчас много колонистов. Они сидят на скомканных грудах тряпья или на голых досках и железных полосках кроватей. Сидят, заложив руки между изодранных колен, и переваривают пищу. Кое-кто истребляет вшей, по углам группы картёжников, по другим – доедают холодный борщ из закопчённых кастрюль. На меня не обращают никакого внимания, я не существую в этом мире.
В одной из спален я спрашиваю группу ребят, которые, к моему удивлению, рассматривают картинки в старой «Ниве»:
– Объясните, пожалуйста, ребята, куда подевались ваши подушки?
Все подымают ко мне лица. Остроносый мальчик свободно подставляет моему взгляду тонкую ироническую физиономию:
– Подушки? Вы будете товарищ Макаренко? Да? Антон Семёнович?
– Да.
– Это вы здесь ходите, смотрите?
– Хожу, смотрю.
– Завтра с двух часов…
– Да, с двух часов, – перебиваю я, – а всё-таки ты не ответил на мой вопрос: где ваши подушки?
– Давайте мы вам расскажем, хорошо?
Он мило кивает головой и освобождает место на заплатанном грязном матраце. Я усаживаюсь.
– Как тебя зовут? – спрашиваю я.
– Ваня Зайченко.
– Ты грамотный?
– Я был в четвёртой группе в прошлом году, а в эту зиму… да вы, наверное, знаете… у нас занятий не было.
– Ну, хорошо… Так где подушки и простыни?
Ваня с разгоревшимся юмором в серых глазах быстро оглядывает товарищей и пересаживается на стол. Его лохматый рыжий ботинок упирается в моё колено. Товарищи тесно усаживаются на кровати. Среди них я вдруг узнаю круглолицего Маликова.
– И ты здесь?
– Угу… Это наша компания! Это Тимка Одарюк, а это Илья… Фонаренко Илья!
Тимка рыжий, в веснушках, глаза без ресниц и улыбка без предрассудков. Илья – толстомордый, бледный, в прыщах, но глаза настоящие: карие, на тугих, основательных мускулах. Ваня Зайченко через головы товарищей оглядывает почти пустую спальню и начинает придушенным, заговорщицким голосом:
– Вы спрашиваете, где подушки, да? А я вам скажу прямо: нету подушек, и всё!
Он вдруг звонко смеётся и разводит растопыренными пальцами. Смеются и остальные.
– Нам здесь весело, – говорит Зайченко, – потому что смешно очень! Подушек нету… Были сначала, а потом… ффу… и нету!..
Он снова хохочет.
– Рыжий лёг спать на подушке, а проснулся без подушки… ффу… и нету!..
Зайченко весёлыми щёлочками глаз смотрит на Одарюка. В смехе он отклоняется назад и сильнее толкает ногой моё колено.
– Антон Семёнович, вы скажите: чтобы были подушки, надо всё записывать, правда? Считать нужно и записывать, правда? И когда кому выдали, и всё. А у нас не только подушки, а и людей никто не записывает… Никто!.. И не считают… Никто!..
– Как это так?
– А очень просто: так! Вы думаете, кто-нибудь записал, что здесь живёт Илья Фонаренко? Никто! Никто и не знает! И меня никто не знает. О! Вы знаете, вы знаете?.. У нас много таких: здесь живёт, а потом пойдёт где-нибудь ещё поживёт, а потом опять сюда приходит. А смотрите: думаете, Тимку сюда кто-нибудь звал? Никто! Сам пришёл и живёт.
– Значит, ему здесь нравится?
– Нет, он сюда пришёл две недели назад. Он убежал из Богодуховской колонии. Он, знаете, захотел в колонию Горького.
– А разве в Богодухове знают?
– Ого! Все знают! А как же!
– Почему он только один прибежал сюда?
– Так
