из конца в конец, поклонился ему и пошел обратно в полк. Сердце его, наученное терпению, было способно снести, может быть, даже вечную разлуку, и оно способно было сохранить верность и чувство привязанности до окончания своего существования. Втайне же он имел в себе гордость солдата, который может исполнить любой труд и подвиг человека; и Фомин был счастливым, когда сбивал противника, вросшего в бетон и в землю, или когда отчаяние своей души превращал в надежду…
Полк Фомина был расположен в лесу. Красноармейцы, устроившись на укромной земле, хозяйничали в своих вещевых мешках, наводя там порядок на досуге; мешок для бойца служит как бы домом и двором его, там хранятся все драгоценности солдата: и письма от родных, и пучок волос с головы дочери-ребенка, там же лежит запасная портянка, иголка, нитки, пустая жестянка – на то, если придется положить в нее что-нибудь, и прочее добро для всякой житейской надобности.
«Мои люди, – с отцовским удовлетворением подумал полковник Фомин, – русские солдаты».
Уже смеркалось на ночь. Фомин зашел в шалаш из лиственных ветвей, где жил его начальник штаба майор Лебеда. Майора не оказалось в его жилище; полковник в ожидании сел на пустой ящик, закурил и заслушался, что говорили его люди снаружи. Фомин узнал по голосу младшего сержанта Векличева. Он читал сейчас вслух письмо. Получая очередное письмо от невесты, Векличев имел обыкновение читать его вслух в своем отделении и обсуждать публично. Он имел свойство гордиться своей любовью, но еще более он гордился тем, что есть один человек на свете, для которого он дороже и лучше всех на земле, и тот человек не переживет его смерти. Бойцы из отделения, где служил Векличев, уже привыкли к такому порядку и по получении почты сами просили Векличева прочитать им письмо вслух, садясь возле него ремонтировать что-либо из своей одежды и обуви, чтобы использовать время с двойной пользой. Векличев обычно охотно читал и предавался обсуждению письма. «За что ж такое она тебя любит так, Иван Акимович, скажи пожалуйста?» – каждый раз спрашивали его товарищи. – «Так зря ж любви не бывает, – объяснял обыкновенно Векличев. – Сердце у Клавдии Захарьевны чувствует меня правильно, понятно вам?»
Фомин все это уже знал и теперь он слушал очередное письмо Клавдии Захарьевны. – «Любимый хорьосенький мильосенький мой Иван Акимыч, – медленно, почти по буквам, читал Векличев. – Здравствуй от твоей дорогой Клавдии Захарьевны Пустоваловой из Завьяловского сельсовета колхоза Рассвет. Если бы кабы я могла бы увидеть бы тебя бы хоть на тую малую бы минуточку тогда бы я бы стала жить бы по нормальности счастливой бы жизнью, а то я временно несчастная».
– Чего она всегда тебе одинаково пишет, – упрекнул Векличева ефрейтор Ивченко. – Заладит одно: если бы да кабы, она бы да могла бы… Чего она у тебя такая некультурная?
– Если бы она бы семилетку полностью бы кончила, – кротко отвечал Векличев. – А то она ее не кончила, ей не пришлось… А мне что! Я ее уважаю не за высшее образование, я ее даром люблю. Это вам не химера!
– Правильно, Иван Акимыч, – согласно говорили другие голоса. – Это верно: душа не в букве. Пускай она тебе опять пишет – если бы да кабы мильосенький да хорьосенький, а мы и далее слушать будем!
Фомин понимал, что его бойцы и потешаются немного над Векличевым, и тут же уважают его за верность любви к невесте.
Был еще в полку боец Салтанов, родом татарин, – тот особо уважал Векличева. Салтанов сам любил одну женщину, свою жену Сарвар, и постоянно вспоминал о ней, надеясь на будущее неразлучное счастье с ней после войны, которое будет длиться долго, до самой смерти. Жена писала Салтанову, что она имеет на него полное право, а немцы не имеют на него никакого права, поэтому Салтанов обязан убивать врагов, сам же после победы должен полностью и в целости возратиться домой к супруге. «Вот тоже офицер-то! – с улыбкой подумал Фомин о Сарвар. – Ведь правильно соображает… Как мы все похожи, и люди мои на меня, и я на них. У меня Афродита, у них тоже свои Афродиты есть, и это тоже должно служить войне и помогать в бою… И наши временно несчастные Афродиты помогают нам, они являются для нас как бы старшими офицерами».
Фомин снова, как бывало у него в юности, почувствовал жизнь как просветление. Тайна родины была ясна ему; она открывается в локоне волос с головы дочери-ребенка, что хранит красноармеец у себя в вещевом мешке и носит за плечами тысячи верст, она в дружбе к товарищу, которого нельзя оставить в битве одного, она в печали по жене; вся тайна родины заключается в верности, оживляющей душу человека, в сердце солдата, проросшем своими корнями в глубину могил отцов и повторившемся в дыхании ребенка, в родственной связанности его на смерть с плотью и осмысленной судьбою своего народа.
Пришедший майор Лебеда принес приказ о выступлении; Фомину приказано было войти на усиление в стык двух уже дерущихся полков и с хода безостановочно сбивать противника и преследовать его на уничтожение.
Фомин испытал много боев, но каждый раз вся натура его трогалась тревожной радостью, когда он получал новое боевое задание. В этой войне, в сражениях за весь смысл жизни, принятый в сердце с юности, в битвах за Ленина и оборону человечества, ради продолжения его свободной героической судьбы, Назар Фомин чувствовал каждый бой с немцами как действие вечной истины, как торжество своего личного существования.
– В бой пойдем, майор! – сказал полковник начальнику штаба. – Ты был сегодня в батальоне Кузьмина? Там одна рота в прошлый раз, помнишь, – в операции у Пустого Озера, плохо шла и понесла потери; так не воюют – что это за смертники у нас.
– Я помню, – сказал Лебеда, – я это помню, товарищ полковник. Там новое пополнение есть – люди еще в огонь не вжились.
– В огонь не вжились. Так что они – в гибель хотят вживаться?
Позже Фомин ушел в подразделения полка. Фомин всегда создавал свои подразделения, как инженер строит сооружения: он начинал с опор и с главных узлов. Для того он с прилежным вниманием находил людей, в которых видел признаки воинского опыта и таланта, и тогда вокруг этих людей он начинал строить первичные формирования; ни одно отделение во взводе Фомин не оставлял без такого, хотя бы одного, наиболее разумного бойца, способного вдохновить своим безмолвным мужеством остальных и тем прочно связать вкруг себя все отделение.
Фомин знал по своему чувству и по наблюдению на других
