людях, что переживает человек на поле боя под огнем. Неумелый, неопытный и душевно не сложенный солдат больше борется со страхом, чем с неприятелем, инстинктивно заботясь о своей одинокой жизни, и оттого он может погибнуть. Высший же воин есть тот, который живет в бою не собою, но противником, вниманием к нему и уничтожением его, и этот воин переживет неприятеля.
Фомин посетил все свои батальоны, осматривая людей с бережливым вниманием и проверяя на месте боевое хозяйство полка. Полковник любил ходить один, без сопровождающих; при надобности он зажигал карманный фонарь, обыкновенно же обходился без него, привыкнув глядеть в ночном сумраке. Под конец он зашел в землянку, оставшуюся от немцев. Там спали на нарах девять бойцов; дневальный, сидевший за столом у фонаря, вытянулся перед командиром, но полковник велел ему никого не будить и не беспокоиться. Фомин взял со стола фонарь и осветил лица спящих красноармейцев. Тут уже спал Векличев и рядом с ним лежал в глубоком сне Ахрем Абатуро, старослужащий красноармеец, сорока лет от роду. Абатуро с начала войны служил в полку, которым ныне командовал Фомин; по происхождению он был белорусский крестьянин, но еще в 1939 году оставил свой двор и пошел добровольцем в армию, когда началась финская кампания, и с тех пор он непрерывно трудится в боях и походах.
Полковник Фомин считал Ахрема Абатуро великим солдатом и сам пользовался его умением воевать, чтобы учить на жизни Абатуро других бойцов.
Фомин сейчас долго смотрел в лицо спящего красноармейца. Он еще не мог вполне понять всей тайной прелести этого грубого солдатского лица со шрамом от ранения на правой щеке. Что было прекрасного в душе Абатуро? Отчего его внешние черты словно освещались внутренней спокойной радостью, существующей в глубине его сердца, и делались оттого одухотворенными и добрыми? Может быть, лишь потому, что этот воин честно исполняет свое жизненное назначение и оттого дух его непрерывно питается счастливым довольством…
– Отдыхайте, – сказал на прощанье Фомин всем своим спящим солдатам, – завтра с утра будем работать в огне…
Полк выступил еще затемно и утром один его батальон уже находился в сражении. Противник контратаковал нас, направив удар в тот стык, который был замкнут полком Фомина. Немцы думали о нас неподвижно: они всегда считали, что в местах смыкания частей фронт обязательно бывает слабее.
Контратака немцев затормозила решение главной задачи, поставленной Фомину: выбить противника из глубины его укрепленной обороны и затем преследовать остатки его живой силы на уничтожение, посадив подразделения пехоты на броню наших танков.
Фомину лишь к полудню удалось подойти к последней полосе немецких дзотов; старший начальник приказал Фомину штурмовать эти дзоты, сколько их еще осталось после нашего артиллерийского огня.
Погода стала к тому времени вовсе плохая. Осенние облака, гонимые сырым ветром, влеклись почти по земле, и одиноко летели редкие листья с подорожных кустарников. Фомин стоял на своем наблюдательном пункте – в старой траншее на водоразделе, немцы находились на противоположном водоразделе и по пологому скату его, обращенному в нашу сторону, были расположены их дзоты и огневые точки; иные из них уже смешали в прах наши пушки, иные же еще жили и били частым огнем из тяжелых пулеметов по цепям нашей пехоты. Красноармейцы, накрываемые огнем, перебегали вперед лишь только после долгих пауз и лишь в точности рассмотрев ближнюю местность перед собой, чтобы найти в ней очередное укрытие; приникая к земле, они отдыхали, и земля защищала их.
Фомин считал сейчас про себя каждую секунду боя. Много раз пережитое и однако всякий раз новое чувство владело им: все, что происходило вне его – огонь, ветер, движение наших бойцов, – все значительное и ничтожное в этом мире, – теперь словно происходило внутри него и поэтому глубоко, вещественно переживалось им; это всеобщее чувство происходящего, переживания всего и за всех в одном своем теле и сознании, питало его мысль и делало ее чуткой, быстрой и истинной; но это состояние непрерывного непосредственного ощущения всей видимой действительности измождало Назара Фомина, и сердце его работало мучительно, будто в кровавом поту.
Фомин ясно видел ход боя, но он сейчас более всего хотел увидеть и понять невидимое; именно – когда бой еще продолжается, может быть даже более шумно и внешне более ожесточенно, чем до того, но когда уже исход его решен. Фомин искал этого признака перелома сражения в нашу пользу; если же этого перелома не случится в ближайшие минуты, тогда Фомин будет обязан пустить в дело дополнительные силы, чтобы немедленно сломить противника.
Теперь у немцев работали четыре дзота; особенно же вреден был один дзот, бивший и по нашей пехоте, и по единственной дороге, идущей из нашего тыла.
Фомин знал, что параллельно видимому бою и одновременно с ним происходит невидимое соревнование духа двух борющихся противников. И обычно бывает, что сторона, ослабевающая в этом соревновании, дает дрожание, являет признак гибели еще прежде окончания сражения. Дело военачальников уловить вовремя этот признак и использовать его для ускорения поражения противника. Но еще большее дело военачальника и дело всей родины – воспитать в солдатах великое неистощимое под огнем воодушевление. Этого нельзя создать искусственно, потому что народ питает свою душу из естественного источника своей истории и жизненной истины, открытой Лениным и Сталиным.
Бой происходил далее, но он еще не решался к своему окончанию, и немцы могли еще отбить цепи нашей пехоты.
Фомин наблюдал в стереотрубу осеннее поле в огнях стрельбы и решил пустить в дело еще одну роту, направив ее далеко с фланга. Правда, этого ему не хотелось делать; он желал сбить противника более экономно. Кроме того, там на фланге у немцев есть лес, – по ночным данным разведки в лесу было пусто, но с тех пор немцы могли в том лесу и приготовить что-либо, чтобы встретить нас.
Фомин решил выждать еще с полминуты. Он оставил стереотрубу, настроил бинокль и посмотрел через отсыпь траншеи. Он явственно увидел, что пятеро наших бойцов вдруг резко поднялись с земли, находясь уже вблизи от того дзота, что бил по полю и по дороге, и снова залегли обратно к земле. Трое из них двигались вольно, но двое словно пытались поднять с земли что-то тяжелое, похожее на тело человека; возможно, что они хотели унести раненого товарища, но зачем они тогда сделали несколько шагов в сторону немецкого дзота.
Фомин, еще не поняв этого действия, сообразил, что красноармейцы все же совершенно правильно думают, собираясь прежде всего блокировать главный дзот.
В следующий момент Фомин сначала
