уж признали, а лика никакого не стало.
– Смотри, Сережа, будь осторожнее, – встревожилась Олимпиада Сергеевна.
– Полно, мама. Значит, мне никуда уж и пойти нельзя? – с волнением проговорил Сергей. – Я не ребенок и отлично понимаю слово «осторожность».
– Тетерек молодых, Сереженька, привози, – заметил Подворотнев, – теперь тетерьки хороши, во всех отношениях, чудесны.
– Привезу, Аркадий Зиновьич, вот увидите! Покажу вам, какой я охотник на самом деле! – пошутил Сергей и встал из-за стола.
Вечером он прошелся с матерью по парку и, отказавшись от вечернего чая, стал торопливо с ней прощаться.
– Прощай, мама. Вероятно, до обеда мы не увидимся завтра, – говорил он, с нежностью целуя Олимпиаду Сергеевну.
– Как? Мы завтра разве не увидимся с тобой?
– Я уеду очень рано. Бархатов заедет за мной часов в пять утра.
– Так рано?
– Дичь, милая мамочка, только и можно стрелять на заре, – ответил Сергей, улыбаясь и целуя руки матери.
– Ну, бог с тобой! – перекрестила та, по обыкновению, сына. – Смотри же, Сережа, я жду тебя к обеду…
– О, к обеду я буду непременно! Прощай!
– Прощай, мой милый!.. Ради бога только будь осторожен… Не знаю, почему, но мне так не хочется отпускать тебя… Лучше бы ты не ездил, Сережа!
– Какие пустяки, мама!
– Пустяки, а… не хотелось бы тебя отпускать… и сама не знаю, почему так нехорошо стало у меня на сердце…
– Ты полнокровна и только… прощай, мама!..
– Прощай… постой!
Сергей остановился.
– Если что-нибудь с тобой случится, Сережа…
– Мама! – с упреком проговорил Сергей.
– Иди, иди… помни только: я жду тебя к обеду.
Олимпиада Сергеевна поцеловала еще раз его и отпустила.
Сергей, придя к себе в комнату, бросился на постель ничком и закрыл глаза.
Он знал от Бархатова, что перед дуэлью необходимо «хорошенько выспаться».
– Когда выспишься, как следует, – говорил тот, – и нервы будут покойны, и рука дрожать не станет…
«Непременно следует заснуть, – думал он, закрывая глаза, – и рука тверже будет, и на душе веселее… главное, ни о чем не надо думать: все, что осталось позади, – прошло, а что будет впереди – так просто, что не стоит о нем думать… положительно не стоит… Ну, умру я… ну и что ж из этого? Все люди смертны: нынче жив, завтра умер… Поплачет мать с Аркадием Зиновьичем, пожалеет Тюфякова и… разумеется, утешатся… все утешатся… Неумолим закон безжалостной природы: „Мертвый, мирно в гробе спи, жизнью пользуйся, живущий!..“ И отлично: она будет пользоваться жизнью, а я буду мирно спать и ждать… Чего ждать? Чего?»
Сергей открыл глаза и перевернулся на бок.
В комнате было темно.
«Как глупо устроен человек: мне нужно спать, а я не могу… и смерти я не боюсь, а не могу… Что такое смерть? Физиологический процесс и больше ничего… прекращается жизнь, и человек превращается в ничто… дух исчезает, материя разлагается… такая простая, избитая истина… а все-таки жаль жизни… я хочу жить и буду жить!.. Бархатов говорил, что он стрелялся много раз… почему же непременно он жив, а я буду убит?.. Теория вероятностей…»
Сергей снова закрыл глаза и старался ни о чем не думать, но против воли в его голову лезли и дядя, и двоюродный брат, и мать, и Тюфякова…
Он зажег лампу и стал ходить по комнате, сжимая руками виски.
* * *
Горизонт востока горел миллионами огней восходящего солнца. В саду давно уже проснулись неугомонные воробьи и радостным щебетанием приветствовали чудное, ясное утро. Издалека слабым эхом доносился звон монастырских колоколов и разливался в свежем утреннем воздухе дивным аккордом святой молитвы…
Сергей оторвался от стола и поспешно спрятал в боковой карман сюртука запечатанный конверт.
На столе лежало другое письмо. Оно было не запечатано. В нем стояло следующее: «Дорогая, милая мама! Если я умру, помолись за меня. Это моя единственная и последняя просьба; ни о чем другом я не могу и не должен просить тебя. Я знаю, что своею смертью я принесу тебе столько горя, что твое любящее сердце капля по капле все изойдет кровью и, быть может, перестанет, наконец, биться, потеряв и смысл, и цель дальнейшего существования. Ты поймешь сама, что я должен был пережить и перечувствовать, расставаясь с тобою, моим ангелом-хранителем, посвятившим мне всю жизнь и отдавшим своему Сереже все надежды, все помыслы, всю свою святую душу, и если случилось так, значит, не могло быть иначе. Я не привык лгать и не могу оправдываться перед тобой: я виноват во всем и прежде всего в том, что своею смертью отнимаю у тебя жизнь. Дорогая мама! Верь мне, верь человеку, который решился умереть, что прежде, чем принять такое решение, я перестрадал и за тебя, мою милую, хорошую, мою единственную радость в мире, и за всех, которых я люблю и душой, и сердцем. Не проклинай меня и, если хватит у тебя сил и веры, помолись за того, кто не мог дольше жить. Твой Сергей».
Сергей посмотрел на часы: было четверть шестого.
Где-то вблизи раздался грохот колес и замер.
«Теперь скоро!» – подумал он и подошел к зеркалу.
Бледное лицо его подернулось от бессонной ночи матовою синевой, глаза, окруженные темными кругами, лихорадочно блистали.
Он подошел к умывальнику, умылся неторопливо, вытерся полотенцем с каймами, расшитыми шелками, и потянулся.
– Спать захотелось, – проговорил он вслух, – а на душе так покойно, как никогда. «Чувствуешь какое-то равнодушие ко всему… хороший признак», – подумал он, надевая охотничьи сапоги.
За воротами послышался лай собаки
– Приехали, – проговорил он, торопливо снимая со стены ружье, – и пора!
В садике мелькнула фигура Набегова в соломенной шляпе, сдвинутой на затылок. Он, зевая во весь рот, подошел к окну комнаты Сергея и, прильнув к нему, стал всматриваться внутрь.
– Сию минуту, сию минуту! – подбежал Сергей к окну, надевая шляпу.
– Готовы-с? – справился тот больше для порядка.
– Как видите…
Набегов кивнул головой и отошел от окна. Сергей осмотрел еще раз комнату, запер ее на ключ, который тут же и опустил в карман визитки, и, пройдя на носках мимо храпевшей горничной, вышел черным ходом на двор.
XXXIII
Выйдя за ворота, Сергей увидал четырехместную извозчичью коляску, в которой сидело трое мужчин. Один из них
