class="p1">– Последней, наверное, только полпорции, – заметил доктор.
– Ни того, ни другого-с, – презрительно сдвинул губы Набегов, – любви-с!
– Ну, уж это ты врешь, – запрыгал глазками Перелетов. – «И кому придет на ум на желудок петь голодный»?
– Да-с, любви модисточки Маши, жившей на одном дворе со мной! И выходит, Грегуарчик, что Гоголь-то прав: «Полюби нас голодненькими, а сытенькими нас всяк полюбит…» Перифраз, а суть та же-с… Так вот-с, Сергей Иванович, вы и не «напущайте», пожалуйста, на себя мерихлюндии, а подстрелите мерзавчика и… мечтайте о том же, о чем я мечтал на голодный желудок!
– Слушаю-с! – рассмеялся Сергей. – А пистолеты… вы взяли?
– Конечно, взяли, – тихо проговорил Бархатов. – Говори тише, кучер может услыхать наши разговоры.
– А какая чудная погода! – заговорил громко Перелетов, заметив, что кучер с любопытством оборачивается назад. – Смотрите, господа, как красив этот лес, освещенный или, лучше сказать, обагренный горячими, стыдливо-румяными лучами солнца!
– Пожалуйста, Грегуар, без стихов… терпеть я не могу эту несчастную поэзию.
– Стихи – моя стихия.
– Только не перед охотой!.. Поэзия сама по себе – очень хорошая вещь, но злоупотреблять ею, во всяком случае, не следует… Помню, любил я одну девицу…
– Мон ами, ты слишком много, кажется, любил, – заметил Перелетов.
– Не думаю. У меня в любвях молчалинский принцип: умеренность и аккуратность. Любил я одну девицу, как ока зеницу… пылко, нежно и весьма мятежно…
– Ну, и так далее.
– Вот именно далее-то, Грегуар, ничего и не вышло… дернула меня нелегкая в один несчастный вечер…
– Почему не в одно прекрасное утро?
– Потому, Грегуар, мой друг недальновидный, что дело происходило вечером, а не утром. Дернула меня нелегкая пуститься в поэзию и сравнять цвет щечек моей возлюбленной с «цветом пурпура Авроры»…
– Читал Державина ты не без пользы, – заметил Перелетов.
– Ты тороплив на выводы, Грегуар. Результаты показали, мой друг, что лучше было бы, если б я совсем не читал Державина. Дело в том, что вышеозначенная девица, по своей номенклатуре, отнесла «пурпур» к краске «кармину», которым она имела слабость «пурпурить» свои щечки, и, воспылав гневом на тонкий намек, указала мне… довольно толстою рукой на дверь. Как видишь, мой дружочек, знакомство с нашими классиками принесло мне вред, а не пользу.
Собеседники, продолжая болтать с очевидною целью развлечь Сергея, незаметно доехали до поворота и заныряли по проселку. Бархатов поминутно поглядывал на Сергея и рассказывал ему подробности чуть ли не пятидесятой дуэли, Перелетов, размахивая руками, декламировал свои стихи доктору, который, зевая во весь рот, одобрительно кивал головой и с любовью посматривал на ящичек, наполненный хирургическими инструментами и разными аптекарскими снадобьями, лежавший у него на коленах.
Солнце вышло из-за леса и брызнуло лучами по расстилавшимся полям. Утренний туман таял под лучами солнца и испарялся в воздухе сероватой дымкой. Веяло сырой, летней прохладой. Потянуло дымком, долетавшим в струе утреннего воздуха от паровоза чугунки, издалека донеслось мычание коров и грустные, заунывные трели рожка пастуха. На траве блистала миллиардами искр роса, а из глубины леса навстречу путникам неслось тысячеголосное пение птиц.
– Как хорошо, как дивно божественна природа! – воскликнул Перелетов, прыгая своими беспокойными глазами с предмета на предмета. – И какой воздух! – широко раздул он ноздри, закидывая голову. – Нектар… блаженство… упоение!.. Кучер, стой, стой! – крикнул он вознице и, не дождавшись остановки, с быстротою молнии выпрыгнул из коляски на дорогу, сорвал какой-то цветок и, моментально очутившись на своем месте, толкнул дулом ружья в спину «тпрукавшего» кучера: – Пошел… «Иван да Марья!» – с наивною улыбкой проговорил он, засовывая Сергею в петлю куртки цветок. – Семейный цветок, не холостой-с!.. Позвольте презентовать!
Сергей рассмеялся и осторожно поблагодарил поэта с могучею рукой, протянув ему два пальца.
Мой кавалер (ит.).
Посмотри сюда, посмотри туда (фр.).
Ты прав, друг мой! (фр.)
К праотцам (лат.).
Ангел мой (фр.).
– Я вижу коляску, – сказал доктор, всматриваясь в чащу леса.
– Это они… то есть наши, – поправился Бархатов. – Кучер, поезжай к той коляске.
Кучер своротил влево и остановился.
Охотники торопливо вылезли из экипажа и справились у кучера чужой коляски, куда пошли приехавшие господа.
– Прямо-с, – ответил тот, махнув рукой на лес.
Бархатов подхватил под руку ящик с пистолетами и, закинув ружье за плечи, быстро зашагал в лес. Следом за ним отправились и остальные.
– Аккуратны, – проговорил тихо Набегов Перелетову, – нас даже предупредили.
– Смешно! Из Богородска, я думаю, гораздо ближе… А он держится молодцом, – кивнул Перелетов на шедшего впереди него в нескольких шагах Аршинова, – ни малейшей тени волнения.
– Да. Но тем не менее все-таки его жизнь поставлена на карту: или взяла, или бита. Жаль! До боли его жаль, Грегуар!.. Молодая жизнь… тьма надежд… миллион замыслов, и вдруг все это кончается глупым: mourir[22]!
– Почему непременно этим?
– Должно кончиться. Не его, так другого отправят в селение, идеже несть болезни и печали. Положим, тот – мерзавец, дрянь-человечишка, и… его жаль… за что умирать? Для чего? Жизнь скверна, подла, но все-таки она жизнь! Понимаешь, Грегуар? Жизнь! А ведь там – мрак, тление, смерть! Смерть – это финал комедии жизни, неизбежное зло, с которым всякий обязан и должен мириться, но… умереть на заре жизни, не узнавши ни ее радостей, ни ее горя, не выпив чаши ее отравы и наслаждений, и что хуже всего – умереть не в силу того, что твой организм требует этой смерти, а по своей доброй воле, из-за какого-то, черт возьми, дурацкого убеждения или, вернее, предубеждения, вколоченного в нашу башку воспитанием и развитием, – это ужасно, подло, глупо и противоестественно!
– Аминь! – докончил Перелетов. – Ты сказал надгробное слово, а мы – похороним.
– А хоронить рано, слишком рано, Грегуар.
– Они, вероятно, этого не думают.
– И дай бог, чтоб не думали, иначе – ожидание смерти для них будет самою ужасною инквизицией, какую только можно придумать… У меня так подло, так гнусно на душе, что я не могу тебе даже объяснить.
– Понюхай табаку, легче станет…
– И ты можешь шутить, Грегуар, в такие минуты? Завидую я тебе…
– Что же тут особенного! Эх, не взяли мы водки! С каким бы наслаждением я теперь выпил бы стаканчик-другой!
Набегов
